01.04.2015 opriti

У нас вы можете скачать книгу Чернобыльская молитва Светлана Алексиевич в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Вспоминали, как ездили по опустевшим деревням и встречали иногда там одиноких стариков, которые не захотели уехать вместе со всеми или потом вернулись из чужих краёв: Все, как и двести лет назад, а наверху где-то летали космические корабли.

Время укусило свой хвост, начало и конец соединились. Чернобыль для тех, кто там был, не кончился в Чернобыле. Они вернулись не с войны… А как будто с другой планеты… Я поняла, что свои страдания они совершенно сознательно обращали в новое знание, дарили нам: У героев Чернобыля есть один памятник… Это — рукотворный саркофаг, в который они уложили ядерный огонь.

Но ещё больше жалко зверя… Я не оговорилась… Сейчас поясню. Что оставалось в мёртвой зоне после того, как уходили люди? Старые погосты и биомогильники, так называются кладбища для животных. Человек спасал только самого себя, всех остальных он предал, после его отъезда в деревни входили отряды солдат или охотников и расстреливали животных. А собаки бежали на человеческий голос… и кошки… И лошади ничего не могли понять… А они-то ни в чем неповинны — ни звери, ни птицы, и умирали они безмолвно, что ещё страшнее.

Когда-то индейцы в Мексике и даже в дохристианской Руси просили прощения у животных и птиц, которых должны были убить себе для пропитания. А в древнем Египте животное имело право на жалобу против человека. В одном из папирусов, сохранившемся в пирамиде, написано: Я не отнимал у животного ни зёрна, ни травы. Что дал чернобыльский опыт?

Беспомощные крики животных… Они кричали на разных своих языках… Об этом уже написано в Новом завете. Иисус Христос приходит в Иерусалимский храм и видит там животных, приготовленных к ритуальной жертве: Он мог бы добавить — в бойню… Для меня сотни оставленных в зоне биомогильников те же древние капища. Только кому из богов? Богу науки и знания или Богу огня? В этом смысле Чернобыль дальше Освенцима и Колымы.

Другими глазами оглядываю мир вокруг… Ползёт по земле маленький муравей, и он теперь мне ближе. Птица в небе летит, и она ближе. Между мной и ими расстояние сокращается. Запомнилось и такое… Рассказывал старый пасечник а потом я слышала о том же и от других: Ни одной пчелы… Не слышно ни одной пчелы! И на второй день они не вылетели. И на третий… Потом нам сообщили, что на атомной — авария, а она рядом.

Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет. Теперь, если что, буду на них смотреть. Ещё пример… Заговорила с рыбаками у реки, они вспомнили: Они ушли глубоко в землю, может, на полметра или на метр. А нам же непонятно. Кто же из нас первее, прочнее и вечнее на земле — мы или они? Нам бы у них учиться, как выжить… И как жить…. И первый — ближе, понятнее. Люди озабочены днём и бытом: Под какие знамёна снова встать или надо учиться жить для себя, своей жизнью? Последнее нам незнакомо, не умеем, потому что ещё никогда так не жили.

Это переживают все и каждый. А о Чернобыле хотели бы забыть, потому что сознание перед ним капитулировало. Мир наших представлений и ценностей взорван. Если бы мы победили Чернобыль или поняли до конца, то думали и писали бы о нем больше. А так живём в одном мире, а сознание существует в другом. Реальность ускользает, не вмещается в человека. Земля оказалась такая маленькая, это не та земля, которая была во время Колумба. Теперь у нас появилось другое ощущение пространство. Живём в обанкротившемся пространстве.

Ещё… В последние сто лет человек стал жить больше, но все равно его сроки ничтожны и крошечны рядом с жизнью радионуклидов, поселившихся на нашей земле. Многие из них будут жить тысячелетиями. Нам и не заглянуть в такую даль! Рядом с ними переживаешь другое чувство времени.

И это все — Чернобыль. То же творится с нашими отношениями с прошлым, фантастикой, знаниями… Прошлое оказалось беспомощным, из знаний уцелело только знание о нашем незнании. Происходит перестройка чувств… Теперь часто вместо обычных утешений врач говорит жене об умирающем муже: Это уже не любимый человек, а объект, подлежащий дезактивации.

Целовать — не целовать? Одна из моих героинь как раз беременная в то время подошла и целовала, и не оставила мужа до самой его смерти. За это она поплатилась своим здоровьем и жизнью их маленького ребёнка. Ну, а как было выбрать между любовью и смертью? Между прошлым и незнакомым настоящим? А кто возьмёт на себя смелость и осудит тех жён и матерей, которые не сидели возле своих умирающих мужей и сыновей? Рядом с радиоактивными объектами… В их мире и любовь изменилась. А тут приходится идти по горячим следам….

Мы уже не можем, как герои Чехова верить: Это будущее мы потеряли. И сентябрь в Нью-Йорке… Непонятно, как это расположилось и как влезло в жизнь одного поколения, в его размеры. Например, в жизнь моего отца, которому сейчас восемьдесят три года? Судьба — жизнь одного человека, история — жизнь нас всех.

Я хочу рассказать историю таким образом, чтобы не потерять из виду судьбу… Одного человека…. Дорога в никуда, провода в никуда. Нет, да и подумаешь, что это — прошлое или будущее?

Но вы взялись об этом писать… Об этом? А я не хотел бы, чтобы обо мне это знали. Что я там испытал… С одной стороны, есть желание открыться, выговориться, а с другой — чувствую, как я обнажаюсь, а мне бы этого не хотелось…. Пьер Безухов так потрясён после войны, что ему кажется — он и весь мир изменились навсегда. Но проходит какое-то время, и он замечает за собой, что снова так же ругает кучера, так же брюзжит. Зачем тогда люди вспоминают?

Понимают, что они — участники грандиозного события? Или ищут в прошлом защиты? И это притом, что воспоминания — хрупкая вещь, эфемерная, это не точные знания, а догадка человека о самом себе.

Это ещё не знания, это только чувства. Вся деревня знала, какие слова они уже говорят, когда начали ходить, потому что за войну детей забыли. Мы ждали появления жизни. Мы хотели увидеть появление жизни… А нам самим было по восемь-десять лет…. Я видел, как женщина сама себя убивала.

В кустах у реки. Брала кирпич и била себя по голове. Она была беременная от полицая, которого вся деревня ненавидела. Ещё, будучи ребёнком, я видел, как рождаются котята. Помогал матери тянуть телёнка из коровы, водил на случку к кабану нашу свинью… Помню… Помню, как привезли убитого отца, на нем свитер, мама сама его вязала, отец, видимо, был расстрелян из пулемёта или автомата и что-то кровавое прямо кусками вылезало из этого свитера. Он лежал на нашей единственной кровати, больше положить было некуда.

Потом его похоронили перед домом. И земля не пух, а тяжёлая глина. Из-под грядок для бураков. Кругом шли бои… На улице лежали убитые кони и люди…. Тогда я воспринимал смерть так же, как и рождение. У меня примерно было одинаковое чувство, когда появился телёнок из коровы… Появлялись котята.

И когда женщина в кустах убивала себя… Почему-то это казалось мне одним и тем же, одинаковым. Я помню с детства, как пахнет в доме, когда режут кабана… Вы только тронули меня, и я уже падаю, падаю туда. В кошмар… В ужас… Лечу…. Ещё помню как нас, маленьких, женщины брали с собой в баню. И у всех женщин, и у моей матери выпадали матки мы это уже понимали , они подвязывали их тряпками.

Я это видел… Матки выходили от тяжёлой работы. Мужчин не было, их на фронте, в партизанах перебили, коней не было тоже, женщины тягали плуги на себе.

Перепахивали свои огороды, колхозные поля. Когда я вырос, и у меня случалась близость с женщиной, я это вспоминал… То, что видел в бане…. Все забыть… Забывал… Я думал, что самое страшное со мной уже произошло… Это — война. И я защищён, я теперь защищён. Своим знанием, тем, что там… тогда… пережил… Но…. Я поехал в чернобыльскую зону… Много раз уже был там… И там понял, что я беспомощен. Я не понимаю… И я разрушаюсь от этой своей беспомощности.

От того, что я не узнаю мир, в котором все переменилось. Прошлое меня уже не защищает… Не успокаивает… В нем нет ответов… Всегда они раньше были, а сегодня нет. Меня разрушает будущее, а не прошлое. Мой вопрос… Но я поговорил с вами, что-то проговорил словами… И что-то понял… Я теперь не так одинок. А как это у других? Я ко всему привыкла. Семь лет живу одна, семь лет, как люди уехали… Ночью, бывает, сижу, пока не высветлит, и думаю, думаю. И сегодня всю ночь на кровати крючком сидела, а потом вышла поглядеть, какое солнышко.

Что я вам скажу? Самая справедливая вещь на свете смерть. Никто ещё не откупился. А больше справедливости на этом свете нет.

Я тяжко и честно всю жизнь трудилась. А мне справедливость не выпадала. Бог где-то делил, пока до меня очередь дошла — у него уже ничего не осталось, чтобы мне дать. Молодой может умереть, а старый должен… Никто не бессмертен — ни царь, ни купец… Сначала я людей ждала, думала — все вернутся. Никто на век не уезжал, уезжали на время.

А теперь смерти жду… Помереть не трудно, а страшно. Церкви нету, и батюшка не приезжает. Некому мне отнести свои грехи…. Нет, говорят, что-то такое, что на земле лежит и в землю лезет, а увидеть нельзя. Зверь, может, видит и слышит, а человек нет. Я видела… Этот цезий у меня на огороде валялся, пока дождь его не намочил. Цвет у него такой чернильный… Лежит и переливается кусочками… Прибежала с колхозного поля и пошла на свой огород… И такой кусочек синий… А через двести метров ещё один… Величиной с платочек, что у меня на голове.

Крикнула я соседке, другим бабам, мы все оббегали. Все огороды, поле вокруг… Гектара два… Может, четыре больших кусочка нашли… А один был красного цвета… Назавтра посыпал дождь.

И к обеду их не стало. Приехала милиция, а уже не было чего показать. Только рассказывали… Кусочки вот такие… Показывает руками. Мы не сильно боялись этой радиации… Когда б мы её не видели, не знали, может, и боялись, а когда посмотрели, то уже не так страшно.

Милиция с солдатами трафаретки поставила. У кого возле дома, где на улице — написали: И лучок не разрешают, и морковку. Кому беда, кому смех… Работать на огороде советовали в марлевых повязках и резиновых перчатках. А золу из печи закапывать. О-о-о… А тогда ещё один важный учёный приехал и выступил в клубе, что дрова надо мыть… Диво! Приказали перестирать пододеяльники, простыни, занавески… Так они ж в хате! В шкафах и сундуках. А какая в хате радиация?

Вы все умрёте… Надо уезжать… Эвакуироваться…. Напугались люди… Набрались страху… Некоторые давай по ночам своё добро закапывать. И я свою одежду сложила… Красные грамоты за мой честный труд и копейку, какая у меня была, на чёрный день хранилась. Такая печаль переедала сердце!

Чтобы я так умерла, как я правду вам говорю! А тут слышу, что в одной деревне солдаты людей эвакуировали, а дед с бабкой остались. Перед тем днём, когда людей поднимали, пригнали в автобусы, они взяли коровку и подались в лес. Как в войну… Когда деревню каратели жгли… Откуда та беда берётся? Непрочная наша жизнь… Рада не плакать, так слезы текут….

Все равно не гоню. У нас теперь у всех одна беда. Вот если бы каждый день в хате были люди. Тут недалеко, в другой деревне, тоже баба одна живёт, я говорила, чтобы ко мне переходила.

Что поможет, а что нет, но хотя бы заговорить до кого. Позвать… Ночью все у меня болит. Ноги крутит, как мурашки бегают, это нерв по мне ходит. Так я возьму что в руки. Жменьку зёрна… И хруп, хруп. Нерв тогда успокаивается… Что я уже наработалась за свою жизнь, нагоревалась. Всего хватило и ничего не хочу. Если б померла, то и отдохнула. Как там душа, а телу спокойно будет.

И дочки у меня есть, и сыны… Все в городе… А я никуда отсюда не хочу! Дал Бог годы, а не дал доли. Я знаю, что докучает старый человек, дети потерпят, потерпят и обидят. Радость от детей пока малые. Наши женщины, которые поехали в город, все плачут. То невестка обижает, то дочка. Мой хозяин тут… Лежит на могилках… Если бы не лежал тут, то жил бы в другом месте. Все растёт, все цветёт.

Начиная от мошки до зверя, все живёт. Я все вам вспомню… Летят самолёты и летят. А у нас — эвакуация. Скот ревёт, дети плачут. А солнышко светит… Я села и не выхожу из хаты, правда, на ключ не закрывала. Бабы на коленях перед хатами ползали… Молились… Солдаты под руки одну, другую — и в машину. А я пригрозила, который до меня дотронется, силу свою покажет, тот кием получит. В тот день я ни слезинки.

А то стало тихо… Затихло. Я в тот день… В первый день я не вышла из хаты…. Мой хозяин любил сказать, что человек стреляет, а Бог пули носит. Молодые, что поуезжали, уже есть что поумирали. А я с киечком — хожу. Деревня пустая… А птицы тут всякие… Летают… И лось идёт хоть бы что… Плачет. Я все вспомню… Люди поуезжали, а кошек и собак оставили. Первые дни я ходила и разливала всем молоко, а каждой собаке давала кусок хлеба. Они стояли у своих дворов и ждали хозяев. Голодные кошки ели огурцы… Ели помидоры… До осени я у соседки косила траву перед калиткой.

Забор упал, забор ей прибила. Ждала людей… Жил у соседки собачка, звали Жучок. Ночью сню, как я эвакуируюсь… Офицер кричит: Это и не город, и не деревня. Случилась история… Был у меня хороший котик. Зимой голодные крысы напали, нет спасения. Зерно в бочке — дырку прогрызли. Так Васька спас… Без Васьки бы погибла… Мы с ним поговорим, пообедаем.

А тогда пропал Васька… Может, голодные собаки где напали и съели? Они все бегали голодные, пока не поумирали, кошки были такие голодные, что котят ели, летом не ели, а зимой. А одну бабу крысы загрызли… В своём доме. Рыжые крысы… Правда или нет, а бают.

Рыскают тут бомжи… Первые годы добра хватало: Бери и вези на барахолку. Вот они напьются, песни поют. Один свалился с велосипеда и уснул на улице.

Утром две косточки нашли и велосипед. Ящерица живёт, лягушка квакает. Я люблю, когда сирень цветёт. Пока ноги крепко держали, сама за хлебом ходила, в одну только сторону пятнадцать километров. Молодая бегом бы проскакала. После войны мы ходили за семенами на Украину. За тридцать, за пятьдесят километров. Люди по пуду носили, а я три.

А теперь по хате, бывает, не перейду. Старой бабе и летом на печи холодно. Милиционеры едут сюда, проверяют деревню, так мне хлеба везут. Только что они тут проверяют? Живу я и котик. Это уже другой котик у меня. Милиция посигналит, мы с ним обрадуемся. А меня будут спрашивать: Батарейки к приёмнику привезли, я теперь радио слушаю. Людмилу Зыкину люблю, но что-то она редко сейчас поёт. Видно, состарела, как и я. Мой хозяин любил сказать… Так ещё говорил: Расскажу я, как котика себе нашла.

Не стало моего Васьки… И день жду, и два… И месяц… Ну, совсем, было, я одна осталась. Не к кому и заговорить. Пошла по деревне, по чужим садкам зову: Первое время много их бегало, а потом где-то пропали. Смерть не разбирает… Всех принимает земелька… И хожу я, и хожу. На третий день — сидит под магазином… Мы переглянулись… Он рад, и я рада.

Только что он слово не скажет. Сидит… Мяу… Я давай его упрашивать: Кот человеческого языка не понимает, а как он тогда меня уразумел? Я иду впереди, а он бежит сзади. Мама там лежит… Дочушка малая… В войну от тифа сгорела. Только мы занесли её на могилки, закопали, как вышло из-за туч солнышко. Хоть ты вернись и откопай. Хозяин мой там… Федя… Посижу возле всех. А поговорить можно и с живыми, и с мёртвыми. Я и тех, и других слышу. Когда ты одна… И когда печаль… Сильная печаль….

Возле самых могилок учитель Иван Прохорович Гавриленко жил, он к сыну в Крым уехал. Из дерева кружева строгал. Дом — на всю деревню дом.

Ой, меня и жалость брала, кровь поднялась, когда его рушили. А сам — пьяный. Подхожу — это он плачет: А там дальше усадьба Миши Михалёва, он котлы топил на ферме. Миши не стало быстро. Уехал — и сразу помер. За ним — дом зоотехника Степана Быхова стоял… Сгорел! Ночью злые люди подожгли. И Степан долго не пожил. Под Могилёвом, где дети живут, похоронен. Вторая война… Столько мы людей потеряли! На праздники — песни, танцы. А сейчас, как в тюрьме.

Я, бывает, закрою глаза и хожу по деревне… Ну, какая, говорю им, тут радиация, когда и бабочка летает, и шмель жужжит. И мой Васька мышей ловит. А моя ты любочка, поняла ли ты мою печаль? Понесёшь людям, а меня, может, уже и не будет. Найдут в земельке… Под корнями…". Это было тогда, десять лет назад и каждый день происходит со мной сейчас. Теперь… Это всегда со мной. Мы жили в городе Припять. В самом этом городе, который знает сейчас весь мир.

Вот как это было… С самого начала…. Ты живёшь… Обыкновенный человек. Такой, как все вокруг — идёшь на работу и приходишь с работы. Раз в год ездишь в отпуск. У тебя — жена. И в один день ты внезапно превращаешься в чернобыльского человека. Во что-то такое, что всех интересует и никому неизвестно. Ты хочешь быть как все, а уже нельзя. Ты не можешь, тебе уже не вернуться в прежний мир. На тебя смотрят другими глазами. И, вообще, могут ли у тебя быть дети? Жена от тебя не ушла?

Уехали из дома на третий день… Реактор горел… Запомнилось, что кто-то из знакомых сказал: Но об этом все читали в газетах. Превратили Чернобыль в фабрику ужасов, а на самом деле в мультик. А его понять надо, потому что нам с ним жить. Я расскажу только своё… Свою правду….

Было так… Объявили по радио: Дочка — в слезы, от страха потерять свою любимую кошку стала заикаться. А она в чемодан не хочет, вырывается. Я все вещи не возьму, я возьму одну вещь. Я должен снять дверь с квартиры и увезти, дверь оставить не могу… А вход забью досками…. Наша дверь… Наш талисман! На этой двери лежал мой отец. Не знаю, по какому обычаю, не везде так, но у нас, сказала мне мама, покойника надо положить на дверь от его дома.

Он так лежит, пока не привезут гроб. Я сидел около отца всю ночь, он лежал на этой двери… Дом был открыт… Всю ночь… И на этой же двери до самого верха зазубрины… Как я рос… Отмечено: Перед армией… А рядом — как рос уже мой сын… Моя дочь… На этой двери вся наша жизнь записана, как на древних папирусах. Как я её оставлю? Попросил соседа, у него была машина: Но я её вывез… Дверь… Ночью… На мотоцикле… Лесом… Вывез через два года, когда наша квартира уже была разграблена. За мной гналась милиция: Дверь из собственного дома я как украл….

У них по телу расползлись чёрные пятна. То появятся, то исчезнут. Величиной с пятак… А ничего не болит… Их обследовали. Вокруг тогда все говорили: Дочке исполнилось шесть лет. Ровно в день аварии. Укладываю её спать, она мне шепчет на ухо: Я думал, она ничего не понимает…А она увидит няню в детском садике в белом халате или в столовой повара, с ней истерика: Мы даже в новом доме занавески белые поменяли. Вы способны себе представить сразу семь лысых девочек?

Их в палате было семь… Нет, достаточно! Когда я рассказываю, у меня чувство, вот сердце подсказывает — ты совершаешь предательство. Потому что я должен описывать её, как чужую… Её мучения… Жена пришла из больницы… Не выдержала: Положили её на дверь… На дверь, на которой когда-то лежал мой отец. Пока не привезли маленький гроб… Он был маленький, как коробка из-под большой куклы. Я хочу засвидетельствовать — моя дочь умерла от Чернобыля.

А от нас хотят, чтобы мы молчали. Наукой, мол, ещё не доказано, нет банка данных. Надо ждать сотни лет. Но моя человеческая жизнь… Она же меньше… Я не дождусь.

Это была его служба. Всегда я в курсе: Среди ночи слышу какой-то шум. Самого взрыва я не видела. А его все нет и нет. Копоть от того, что битум горел, крыша станции была залита битумом.

Ходили, потом вспоминал, как по смоле. Сбрасывали горящий графит ногами Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках, так и уехали. Их не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар В шесть мы с ним собирались ехать к его родителям. От города Припять до деревни Сперижье, где жили его родители, сорок километров. Мать часто вспоминала, как не хотели они с отцом отпускать его в город, даже новый дом построили. Служил в Москве в пожарных войсках, и когда вернулся: Ничего другого не признавал.

Иногда будто слышу его голос Даже фотографии так на меня не действуют, как голос. Но он никогда меня не зовет Это я его зову В семь часов мне передали, что он в больнице. Причем топливо частично перемешано с графитом и бетоном.

Что с ними происходит сегодня, не знает никто. Саркофаг сооружали наспех, конструкция уникальная, наверное, инженеры-разработчики из Питера могут ею гордиться. Служить она должна была тридцать лет.

Сегодня, согласно некоторым данным, общая площадь зазоров и трещин превышает квадратных метров, из них продолжают вырываться радиоактивные аэрозоли. Если ветер дует с севера, то на юге — зольная активность: Мало того, в солнечный день при выключенном свете в реакторном зале видны столбы света, падающие сверху.

Проникает внутрь и дождь. А при попадании влаги в топливосодержащие массы возможна цепная реакция…. Саркофаг — покойник, который дышит. На сколько его еще хватит? На это никто не ответит, до сих пор невозможно подобраться ко многим узлам и конструкциям, чтобы узнать, каков у них запас прочности.

От старости умирает 1 человек из 14, в основном трудоспособные — 46—50 лет. В наиболее зараженных областях при медицинском осмотре установлено: Их все еще держат в тайне, так они чудовищны. Советский Союз послал на место катастрофы тысяч солдат срочной службы и призванных на службу ликвидаторов, средний возраст последних был 33 года. А мальчишек взяли служить в армию сразу после школы….

А теперь… Представьте пустой пятиэтажный дом. Дом без жильцов, но с вещами, мебелью, одеждой, которые использовать уже никто и никогда не сможет. Суд состоялся в здании местного Дома культуры. Не по этой ли причине его и избрали местом суда — чем меньше свидетелей, тем меньше шума? Нет телеоператоров, и нет западных журналистов. Конечно, на скамье подсудимых все хотели увидеть десятки ответственных чиновников, в том числе и московских.

Свою ответственность должна была нести и современная наука. У других сроки были меньше. Главный инженер Николай Фомин сошел с ума… А вот директор станции Виктор Брюханов отбыл срок наказания от звонка до звонка — все десять лет. Встречали его родные и несколько журналистов.

На этот проект 28 стран-доноров в ближайшее время выделяют первоначальные капиталовложения — свыше миллионов долларов. Новое укрытие должно существовать уже не тридцать, а сто лет.

И задумано оно грандиознее, потому что должно иметь достаточный объем, чтобы там вести работы по перезахоронению отходов. Следом надо подготовить хранилище, куда станут перевозить радиоактивные отходы, извлеченные из-под старого саркофага. Новое укрытие будет изготовлено из стали высокого качества, способной выдержать гамма-излучение.

Во-первых, поражают ее масштабы — это двойная оболочка высотой метров. Еще ходили по улице и держались за руки, даже если в магазин шли. Но я еще не знала, как я его любила. Не представляла… Жили мы в общежитии пожарной части, где он служил. И там еще три молодые семьи, на всех одна кухня. А внизу, на первом этаже, стояли машины. Это была его служба. Всегда я в курсе: Среди ночи слышу какой-то шум. Самого взрыва я не видела. Все словно светилось… Все небо… Высокое пламя.

А его все нет и нет. Копоть оттого, что битум горел, крыша станции была залита битумом. Ходили, потом вспоминал, как по смоле. Сбивали огонь, а он полз. Сбрасывали горящий графит ногами… Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках, так и уехали.

Их не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар…. Четыре часа… Пять часов… Шесть… В шесть мы с ним собирались ехать к его родителям. От города Припять до деревни Сперижье, где жили его родители, сорок километров.

Сеять, пахать… Он это любит… Мать часто вспоминала, как не хотели они с отцом отпускать его в город, даже новый дом построили. Ничего другого не признавал. Иногда будто слышу его голос… Живой… Даже фотографии так на меня не действуют, как голос. Но он никогда меня не зовет. И во сне… Это я его зову…. Семь часов… В семь часов мне передали, что он в больнице. Я побежала, но вокруг больницы уже стояла кольцом милиция, никого не пускали.

Не одна я, все жены прибежали, все, у кого мужья в эту ночь оказались на станции. Я бросилась искать свою знакомую, она работала врачом в этой больнице. Схватила ее за халат, когда она выходила из машины: Многие врачи, медсестры, особенно санитарки этой больницы через какое-то время заболеют.

Но никто тогда этого не знал…. В десять утра умер оператор Шишенок. Он умер первым… В первый день… Мы узнали, что под развалинами остался второй — Валера Ходемчук. Так его и не достали. Но мы еще не знали, что они все будут первыми…. Но как я его оставлю?