14.07.2014 quigalo1966

У нас вы можете скачать книгу Пробирных дел мастер Галилео Галилей в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Вот как обстоит дело в действительности. Галилей, по-видимому, пришел к такому заключению на основании наблюдений Юпитера во втором квартале г.

Четыре орбиты Медицейских планет всегда параллельны плоскости эклиптики, а поскольку мы находимся в той же плоскости, всякий раз, когда Юпитер имеет нулевую широту т. Когда же Юпитер лежит вне плоскости эклиптики и имеет относительно этой плоскости северную широту, четыре орбиты спутников остаются параллельными эклиптике, причем те части орбит, которые расположены дальше всего от нас неизменно остающихся в плоскости эклиптики , кажутся нам наклоненными к югу относительно тех частей этих орбит, которые расположены ближе к нам и кажутся наклоненными к северу.

Напротив, когда Юпитер находится под южной широтой, то наиболее удаленные от нас части тех же малых орбит кажутся нам наклоненными к северу больше, чем более близкие части. Таким образом, когда Юпитер находится под северной широтой, его спутники кажутся наклоненными в другую сторону, чем когда Юпитер лежит под южной широтой: Наклон бывает больше или меньше в зависимости от того, больше или меньше широта Юпитера.

Симон Марио пишет о том, что наблюдал четыре Медицейских светила всегда наклоненными к югу в верхней половине их орбит. Следовательно, он производил свои наблюдения, когда Юпитер находился под северной широтой.

Но, когда я производил свои первые наблюдения, Юпитер находился в южных широтах и пребывал в них долгое время, выйдя в северные широты только через два с лишним года. Это означает, что широты четырех светил могли выглядеть так, как их описывает Симон, только через два с лишним года, поэтому если он вообще видел и наблюдал их, то на два с лишним года позже, чем я.

Таким образом, его собственные писания обвиняют его во лжи, когда он утверждает, будто наблюдал [спутники Юпитера] раньше, чем я. Но позволительно пойти дальше и высказать гораздо более правдоподобное убеждение в том, что он вообще не наблюдал их, поскольку он утверждает, будто, по его наблюдениям, они выстраиваются в идеальную прямую, только когда находятся на максимальном удалении от Юпитера.

Истина же состоит в том, что на протяжении четырех месяцев, с середины февраля по середину июня г. Обратите внимание на хитрость, с которой он тщится доказать, будто опередил меня.

В своем "Звездном вестнике" я писал, что провел первое наблюдение седьмого января г. И тут появляется Симон Марио и, присвоив мои же наблюдения, печатает в заглавии своей книги и еще раз во введении к ней, будто проводил свои наблюдения в г. Но самое раннее из наблюдений, которые он выдает за свои, есть не что иное, как второе наблюдение, проведенное мной.

Тем не менее он утверждает, будто оно было проведено в г. О чем Симон Марио не удосуживается уведомить читателя, так это о том, что поскольку он не принадлежит к нашей церкви и не принял григорианский календарь, то седьмое января г. Вот то, что касается приоритета якобы произведенных им наблюдений. Он также ложно приписывает себе открытие их периодических движений, обнаруженных мной после неусыпных и утомительных трудов и описанных в моих "Солнечных письмах", а позднее в напечатанном мной трактате о телах, пребывающих в воде.

О том, что Симон видел эту мою книгу, можно судить по его сочинению. Именно у меня он вне всякого сомнения почерпнул движения Iспутников Юпитера]. Боюсь, что я позволил себе гораздо большее отступление, чем требовалось в данном случае. Возвращаясь к затронутой теме, я хотел бы заметить, что после столь ясных доказательств у меня не осталось ни малейших сомнений в недоброжелательности и упорном неприятии моих работ.

Я намеревался хранить полное молчание об этом, дабы избавить себя в будущем от неприятного ощущения мишени для частой и меткой стрельбы и дабы не давать другим повода для развития столь предосудительных наклонностей. Разумеется, мне неоднократно представлялась возможность напечатать другие свои сочинения, возможно, не менее удивительные для философских школ и не менее значимые для науки, чем те, которые были напечатаны раньше.

Но перечисленные выше причины были столь действенны, что я умышленно ограничился мнениями и суждением нескольких синьоров, моих настоящих и искренних друзей, которым я поверял свои мысли и с которыми обсуждал их. Мне доставляло удовольствие делиться мыслями по мере того, как мой разум создавал их, не испытывая при этом более тех жалящих уколов, которые так досаждали мне прежде.

Названные выше синьоры, мои друзья, выказав немалое одобрение моим идеям, стали приводить различные доводы, стремясь убедить меня, дабы я пересмотрел принятые мной решения.

Прежде всего они пытались убедить меня не обращать внимания на настойчивые нападки, ссылаясь на то, что все эти нападки в конечном счете обращаются против тех, от кого они исходят, и, придавая моим аргументам большую живость и привлекательность, еще более подчеркивают необычную природу моих сочинений.

Приводили они и известную сентенцию о том, что пошлость и посредственность мало кого трогают, если трогают вообще, и на них не следует обращать внимания, что человеческий разум влечет только к необыкновенному и трансцендентному, а это, в свою очередь, рождает в скверных умах зависть и толкает их на клевету. Эти и аналогичные аргументы, подкрепленные авторитетом указанных синьоров, почти поколебали принятое было мной решение не браться более за перо, однако желание жить спокойно и без подобных споров возобладало, и, укрепившись в своем намерении, я счел было, что вынудил умолкнуть все языки, с такой готовностью перечившие мне.

Но стоило мне прийти в такое расположение духа, как выяснилось, что все мои старания были напрасны. Как ни старался я хранить молчание, мне не удалось избегнуть довлеющего надо мной рока, неизбежно вынуждающего меня иметь дело с теми, кто пишет против меня и ищет со мной ссоры. Тщетно воздерживался я от высказываний, все люди, столь рьяно стремившиеся досадить мне, принялись приписывать мне сочинения других авторов.

Развернув против меня яростную кампанию, они совершили нечто такое, чего, по моему разумению, никогда не произошло бы, не будь их дух обуреваем чрезмерным желанием [досадить мне].

Синьору Марио Гвидуччи 42 в соответствии с его положением, разумеется, не могло не быть разрешено чтение лекций в академии и напечатание его "Рассуждения о кометах" 43 без Лотарио Сарси, лица никому не ведомого, который за это напустился на меня и без всякого почтения к такому прекрасному человеку [как Марио Гвидуччи] приписал мне авторство "Рассуждения".

Я же не имел к этому сочинению никакого отношения, если не считать того, что синьор Гвидуччи оказал мне честь и почтил меня, выразив согласие с моими мыслями,- согласие, которое он неоднократно высказывал в беседах с указанными синьорами, моими друзьями, во время частых к его удовольствию встреч с ними.

Но даже если бы все "Рассуждение о кометах" было делом моих рук мысль, которая не могла бы прийти в голову всякому, кто знает синьора Марио , то как назвать поведение Сарси, с такиц рвением обнажившего мое лицо и "разоблачившего" меня в то время, как я высказал желание остаться инкогнито? После подобного поступка, подвергшись неожиданно для себя обращению столь необычного свойства, я решил нарушить данный мною же зарок не издавать более своих сочинений. Я предприму все, что в моих силах, дабы его [Лотарио Сарси] неподобающий поступок не остался безнаказанным, в надежде, что это послужит уроком для тех, кто, как говорится, не может пройти мимо спящей собаки, чтобы не подразнить ее, и кто назойливо пристает к людям, жаждущим, чтобы их оставили в покое.

Учился в Римской коллегии, а затем в Пизанском университете. Мне доподлинно известно, что имя Лотарио Сарси, о котором прежде никто и не слыхивал, служит лишь маской для кое-кого, кто предпочитает не раскрывать своего настоящего имени. Не в моем обыкновении доставлять неприятности другому, срывая с него маску на манер Сарси, поскольку мне представляется недостойным состязаться в такого рода занятии, к тому же это вряд ли может чем-либо помочь моим сочинениям или снискать к ним благорасположение.

Думаю, что с ним [Лотарио Сарси] надлежит поступить как с лицом неизвестным, дабы иметь больший простор для более ясного изложения своих аргументов и более свободного объяснения моих идей. Мне хорошо известно, что те, кто предпочитает скрываться под маской, неоднократно оказывались людьми подлыми, пытавшимися под прикрытием псевдонима снискать авторитет среди синьоров и ученых и использовать затем в каких-либо своих целях то достоинство, которым наделяет благородство.

Случалось им бывать и синьорами, которые, оставаясь неопознанными, отбрасывают прочь респектабельный декорум, приличествующий их рангу, и свободно и открыто разговаривают обо всем с первым встречным по обычаю многих городов Италии, от души наслаждаясь своей шуткой и столь малопочтенным занятием. Думаю, что к последним принадлежит и тот, кто скрывается под маской Лотарио Сарси, ибо если бы он был одним из первых, то с его стороны было бы весьма неразумно пытаться ввести публику в заблуждение.

Насколько я могу судить, только оставаясь анонимом, он мог позволить себе высказать то, что никогда не осмелился бы заявить мне в лицо. Не следует поэтому ставить мне в вину, если я, пользуясь привилегией, предоставленной мне любителями маскарадов, обойдусь с ним весьма вольно. Пусть ни он, ни кто-нибудь другой не надеются, что я буду взвешивать каждое слово,- вполне возможно, что говорить я буду гораздо откровеннее, чем это пришлось бы ему по вкусу.

Я хотел бы, чтобы Вы, знаменитейший синьор, первым ознакомились с моим ответом [Лотарио Сарси], ибо, будучи человеком наиболее сведущим, благороднейшим и лишенным какой бы то ни было пристрастности, Вы должным образом поймете мои побудительные мотивы и не сможете не осудить наглость тех, кто не по своему невежеству ибо невежество здесь играет лишь самую незначительную роль , а по злому умыслу пытается исказить мои аргументы перед простыми, несведущими людьми.

Хотя при первом чтении сочинения Сарси я намеревался изложить свой ответ в простом письме к Вашей милости, приступив к делу, я обнаружил, что вопросы, затронутые в его трактате и требующие внимания, множатся у меня под рукой, и был вынужден далеко выйти за рамки письма. Тем не менее я не оставил своего первоначального намерения адресоваться к Вашей милости, сколь бы обширен ни был мой ответ. Мне пришло в голову назвать свой ответ "Пробирных дел мастер", дабы не выходить за пределы метафоры, к которой прибег Сарси, ибо мне показалось, что при взвешивании утверждений синьора Гвидуччи он использовал слишком грубые весы, и я предпочел выбрать весы, применяемые в пробирном деле, позволяющие определять менее одной шестидесятой грана Используя их со всей возможной тщательностью и не пропуская ни одного из выдвинутых им утверждений, я подверг анализу каждое из них.

Все взвешивания я буду различать по номерам с тем, чтобы, если они когда-нибудь попадутся на глаза синьору Сарси и он пожелает ответить, ему нетрудно было осуществить свое намерение, не пропустив ничего. Переходя, наконец, к конкретным соображениям, уместно сказать несколько слов о титульном листе его сочинения, дабы ничто не избежало взвешивания.

Синьор Лотарио Сарси назвал свой труд "Астрономические и философские весы". В приведенной после заглавия эпиграмме он излагает мотив, побудивший его остановить свой выбор именно на этом варианте названия. Оказывается, комета, появившаяся и исчезнувшая под знаком Весов, мистически навела его на мысль взвесить на точных весах все утверждения трактата о кометах, напечатанного синьором Марио Гвидуччи.

Замечу, что Сарси при первом же удобном случае начинает произвольно подтасовывать факты, дабы они наилучшим образом отвечали его намерениям. Подобный стиль сохраняется на протяжении всего трактата.

Ему пришел в голову каламбур относительно весов, [на которых он взвешивает аргументы Гвидуччи], и небесных Весов, и, так как ему кажется что его метафора выиграла бы, если бы комета появилась в Весах, он совершенно произвольно утверждает, будто она действительно появилась именно там.

Его нимало не заботит, что при этом он противоречит истине и даже в каком-то смысле самому себе, ибо он противоречит своему учителю, который на странице 10 своего "Возражения" 45 приходит к выводу о том, что, "в какую бы из этих дат ни засияла комета, ее истинное место рождения находится в Скорпионе", несколькими строками ниже замечает: Думаю поэтому, что более уместным и соответствующим истине, если учесть, что именно в действительности написал Сарси было бы назвать его сочинение "Астрономический и философский скорпион", как то созвездие, о котором наш замечательный поэт Данте 46 написал, что это [группа звезд].

Астрономическое возражение, изложенное публично в Римской коллегии Общества Иисуса одним из отцов этого общества. Рим, Яков Маcкарди, С разрешения властей", изданное анонимно Грасст. Уколы эти были гораздо более болезненными, чем уколы скорпионов, ибо последние, как друзья человека, не жалят прежде, чем мы не заденем их и не принудим их к защите, в то время как вышеуказанный синьор непременно ужалил бы меня, не помышлявшего задевать его.

Но, по счастью, мне известно противоядие и лекарство, быстро исцеляющее от подобных укусов, и я раздавлю скорпиона и натру им раны: Итак, мы приступаем к трактату и свое первое взвешивание произведем над некоторыми словами из первого абзаца, а именно над фразой, начинающейся так: В прошлом году три огненные полосы сияли на небе с необычайной яркостью, и не было никого, кто, обладая ограниченным умом и не слишком острым зрением, не обращал бы на них время от времени свой взор, и не было никого, кто не дивился бы в то время их яркости.

Но так как масса людей, несмотря на великую тягу к знанию, не обладает всем необходимым для исследования природы вещей, они требуют, и вполне справедливо, объяснения столь важных явлений от тех, кто специально занимается созерцанием всего неба и всего мироздания.

Было решено поэтому немедленно запросить академии философов и астрономов. Но почему все сразу решили, что именно наша Григориана 49 , известная широтой интересов своих академиков, должна считаться, помимо прочего, глазами всех и что именно к ней надлежит обращаться с вопросами и именно от нее ждать ответов?

И хотя явление так и не получило своего объяснения, можно было бы по крайней мере попытаться исполнить свой долг и удовлетворить оюелание вопрошавших, и те, кому выпала такая задача, справились с ней неплохо, если вы поинтересуетесь мнением даже величайших умов.

Но один человек, Галилей, неодобрительно, причем в самой резкой форме, отозвался о предложенном нами объяснении. В заключительных словах абзаца он [Лотарио Сарси] утверждает, что мы резко отозвались о "Возражении" его учителя. На это я пока не считаю нужным отвечать, поскольку его утверждение абсолютно ложно. Тщательно проштудировав трактат синьора Марио, я не смог найти ни одного такого места, где бы содержалась резкая критика, и сам Сарси не приводит в подтверждение своих слов ни одной выдержки.

Впрочем, к этому мы еще вернемся. Сначала мы были огорчены тем, что наши умозаключения вызвали неодобрение человека, пользующегося столь высокой репутацией, но затем, к своему утешению, обнаруокили, что в споре о кометах он обошелся и с самим Аристотелем 50 , и с Тихо 51 , и с другими ничуть не милостивее. Следовательно, тем академикам, которые довольствуются тем, что делали общее дело заодно с величайшими умами, вряд ли нужны еще какие-то оправдания; но, поскольку великие мужи безмолвствуют, рассудить, кто прав, могли бы лишь судьи.

Взгляды Аристотеля на природу комет, согласно которым комета есть огненный феномен в подлунной сфере, изложены в его сочинениях [13] и [14]. На протяжении более 20 лет в обсерватории на о-ве Вен проводил не превзойденные по точности до появления телескопа Гершеля астрономические наблюдения.

Создал свою геогелиоцентрическую систему мира. По наблюдениям над кометой г. Он [Лотарио Сарси] утверждает здесь, будто сначала очень расстроился, узнав о моем неодобрительном отзыве о "Возражении", но вскоре, добавляет он, утешился, видя, что даже Аристотель, Тихо и другие подверглись столь же суровой критике, и поэтому тем, кого я в чем-либо обвинил, якобы нет необходимости приводить в свое оправдание дополнительные доводы, ибо их мнения не расходятся с мнениями наиболее выдающихся умов: Из этих слов я заключаю, что тот, кто оспаривает мнение авторов, известных как величайшие умы, не заслуживает особого почтения, ибо он упускает из виду, что некоторые люди выступают в защиту подвергаемых критике, даже если доверие к тем в глазах ученых основывается исключительно на их авторитете.

Я хотел бы обратить внимание Вашей милости на то, как Сарси случайно или по небрежности пачкает здесь репутацию своего учителя отца Грасси, видевшего в своей "Проблеме" главную цель в том, чтобы подвергнуть критике взгляды Аристотеля о кометах. Следовательно, если тех, кто выражает свое несогласие с мнением великих людей, надлежит оставить без внимания, то отец Грасси также не заслуживает упоминания.

Мы же не только не оставили без внимания его взгляды, но и рассмотрели их наряду с мнениями величайших умов, причислив его к их числу, поэтому в этом отношении он столь же возвышен нами, сколь принижен своим учеником. Я не вижу, на что может сослаться в свое оправдание Сарси, разве что он имел в виду иное: Но даже при этом он бросает нам упрек за то, что мы взяли на себя смелость сделать то, что приличествует делать его учителю.

Но, так как мудрейшие мужи сочли желательным, дабы аргументы, которые Галилей выдвигает против тех, кто не снискал его расположения, а также аргументы, которыми он подкрепляет свои взгляды, были рассмотрены по крайней мере кем-нибудь несколько более тщательно, я решил кратко изложить те и другие аргументы.

Смысл этих слов, продолжающих сказанное выше, позволяет, насколько можно судить, прийти к заключению, что на людей, дерзающих противоречить самым выдающимся гениям, не следует обращать внимание и лучше всего просто не замечать их, однако если таким людям требуется дать ответ, то подобную задачу следует поручать лицам, занимающим скорее низкое, нежели высокое, положение. В нашем случае мудрейшие мужи сочли приличным, дабы Галилею отвечал не отец Грасси или кто-нибудь другой, равный ему по значимости, a saltern aliqius - просто кто-нибудь.

На это мне нечего возразить или ответить, разве что, сознавая и признавая мое низкое состояние, склонить голову перед приговором таких мужей. Я ничуть не удивляюсь, что Сарси по собственной воле избрал жребий быть просто "кем-нибудь", кто взялся бы, засучив рукава, выполнить задачу, которая, по мнению мудрейших из мужей и его самого , не могла бы быть поручена никому, кроме самого что ни на есть заурядного слуги. У меня в голове не укладывается ибо естественный инстинкт побуждает каждого человека скорее преувеличивать, нежели приуменьшать, свои заслуги , для чего этому Сарси понадобилось столь сильно принижать свое положение и добиваться, дабы с ним обращались как с "кем-нибудь".

Невероятность подобного стремления заронила во мне кое-какие подозрения, и в конце концов я стал сомневаться, не вкралась ли в эти слова незначительная опечатка и не следует ли вместо "должны быть рассмотрены кем-нибудь несколько более тщательно" читать "должны быть рассмотрены несколько более тщательно".

Такой вариант я считаю правильным, поскольку он согласуется со всем остальным трактатом, в то время как другой вариант довольно плохо согласуется с тем уважением, которое, как мне хотелось бы думать, Сарси испытывает по отношению к самому себе.

Продолжив вместе со мной изучение его сочинения, Ваша милость увидит, как верно мое замечание о том, что написанное синьором Марио он [Сарси] изучил кое-как или даже никак не изучил , обращая внимание на мелочи, имеющие лишь косвенное отношение к главному, и пропуская основные выводы и заключения.

Поступил же он так, ибо знал в душе, что не может не одобрить последние и не признать их истинность, а это шло бы вразрез с его основной задачей - всячески опорочить и опровергнуть их, о чем он сам пишет на странице следующими словами: Ибо он, изложив весьма многословно и расплывчато свою точку зрения за время весьма продолжительного спора, противится нашим дальнейшим замечаниям и не дает нам изложить наши возражения против его позиции. Но как я могу предугадать то, о чем он умалчивает?

Во-первых, он делает вид, будто не понимает многих вещей из-за того, что они, по его словам, неясно изложены, хотя, как выяснилось, именно эти вещи не встретили возражений у других. Во-вторых, он утверждает, что не смог опровергнуть те положения, которые я не выдвинул, а он не смог предугадать. Но, как Вы, Ваша милость, увидите, в действительности большая часть из того, что он берется опровергать, не была изложена мной, а была лишь предугадана или, лучше сказать, вымышлена им.

Надеюсь, что я тем самым смогу удовлетворить многих из тех, кто отнюдь не одобряет того, что сделал Галилей. При обсуждении я буду постоянно воздерживаться от слов, которые более свидетельствуют о раздражении и гневе, нежели о научном подходе, хотя я охотно предоставляю этот способ ответа другим, если они того пожелают.

Итак, примем во внимание, что, поскольку Галилей предпочел обсуждать суть дела через посредников и толкователей, он тем самым открыл тайны своего разума всякому, кто пожелает, не сам, а через Марио, консула флорентийской академии. Следовательно, и мне позволительно излагать то, что я слышал от своего учителя Горацио Грасси о последних открытиях того же Галилея, но не консулу, а изучающим математику, и не одной академии, а всем академиям и всем, кто понимает латынь.

Пусть Марио не удивляется тому, что я отвергаю консула и предпочитаю иметь дело непосредственно с Галилеем. Прежде всего в письмах, адресованных друзьям в Риме 52 , Галилей со всей ясностью признает, что все эти аргументы были плодом его размышлений.

Кроме того, поскольку тот же Марио искренне признался, что он, будучи сильно приверженным истине, стремился предложить [читателю] не свои открытия, а то, что получил как бы под диктовку от Галилея, я рассудил вполне справедливо, что мне удобнее обсуждать все вопросы с тем, кто диктует, чем с консулом.

То же действие она оказала и на меня. Все время, пока она была видна, я был прикован болезнью к постели, и один синьор из этого города, Марио Гвидуччи, человек огромной культуры, задумал почтить меня, написав рассуждение относительно кометы, которое он публично произнес в Академии, а затем отдал напечатать.

Поскольку благосклонность Вашего Высокопреосвященства ко мне неоднократно убеждала меня, что Вы одобрительно хотя и не вполне заслуженно относитесь к моим сочинениям, я не хотел бы упустить случай послать Вам экземпляр "Рассуждения" [Марио Гвидуччи].

Пользуюсь случаем напомнить Вам, что я Ваш покорный слуга и благоговейно лобзаю край Ваших одежд и молю Бога о ниспослании Вам всяческого благополучия" [7, с. Во всей этой части вводных замечаний я хотел бы прежде всего отметить утверждение Сарси, будто своими опровержениями он сделал нечто, приветствуемое многими.

Возможно, что он действительно сделал это для тех, кому не довелось читать трактат синьора Марио. Но если они поверили Сарси на слово, данное им с глазу на глаз и вполне конфиденциально, то это далеко уведет их от написанного, так как в своем напечатанном и опубликованном сочинении он не может удержаться от того, чтобы не излагать под видом якобы написанного синьором Марио великого множества вещей, которых никогда не было не только в сочинении [синьора Марио], по даже в наших помыслах.

Далее он утверждает, что хотел бы воздержаться от слов, которые свидетельствуют о раздражении и гневе, нежели о научном подходе. В дальнейшем мы увидим, придерживается ли он своего обещания, а пока я лишь отмечу вырвавшееся у него признание о том, что он раздираем изнутри раздражением и гневом, ибо в противном случае его намерение воздерживаться от резкостей было бы если не ошибочным, то поверхностным: Что же касается того, о чем он пишет дальше,- своего желания стать посредником, дабы поведать всем о моих последних открытиях, о которых он узнал от отца Горацио Грасси, своего учителя, то ни во что подобное я решительно не верю.

Я убежден, что упомянутый им отец никогда не высказал бы, не придумал бы и не одобрил бы те фантастические измышления, о которых пишет Сарси, весьма далекие во всех отношениях от всего, чему учат в коллегии отца Грасси, в чем я надеюсь убедить и Вас.

Позвольте, не сходя с места, спросить: Это немыслимо, но даже если бы нечто подобное было возможно, то тот, кто публикует подобные сведения, заведомо должен был бы получать удовольствие, сея семена разногласий между близкими друзьями. А как следует назвать поведение того, кто берет на себя вольность печатать приватные заявления других людей? Я счел за лучшее сообщить Вашей милости, как обстоит здесь дело в действительности. Все время, пока комета была видна, я был прикован болезнью к постели, и друзья часто навещали меня на скорбном одре.

Между нами часто происходили беседы, во время которых мне случалось высказывать мысли, вызывавшие значительные сомнения в правильности ранее существовавших учений об интересовавшем нас предмете. Синьор Марио часто бывал у меня среди прочих моих друзей и однажды сообщил мне, что намеревается выступить с сообщением о кометах перед академией, и выразил готовность упомянуть в своем сообщении, если мне будет угодно, наряду со сведениями, почерпнутыми у других авторов, и плодами собственных размышлений то, что узнал от меня, поскольку я сам не был в состоянии писать.

Столь любезное предложение я расценил как дар судьбы и не только принял его, но и поблагодарил синьора Марио, выразив ему свою признательность. А тем временем из Рима и других мест поступали настойчивые просьбы от других друзей и патронов, которые, должно быть не ведая о моей немощи, желали знать, не могу ли я что-нибудь сказать об интересующем их предмете.

На эти запросы я отвечал, что обдумал несколько вопросов, но не мог изложить их на бумаге из-за немощи, но надеюсь, что мои соображения и сомнения вскоре будут помещены в рассуждении некоего синьора, моего друга, который, дабы почтить меня, взял на себя труд собрать их и поместить в свой трактат. Обо всем этом я и сообщил, и УТО же было напечатано в нескольких местах самим синьором Марио.

Следовательно, ничто не побуждало Сарси приукрашивать истину, ссылаясь на мои письма, или приписывать синьору Марио малое участие в создании "Рассуждения" в которое он вложил несравненно больше, чем я , низводя его да роли простого переписчика. Но, коль скоро ему [Летарио Сарси] так угодно, пусть будет так, как он желает, и пусть синьор Марио воспримет аргументы, приводимые мной в защиту его трактата, как своего рода уплату за честь, оказанную им мне. Прежде всего меня глубоко огорчили сетования Галилея на то, что с ним якобы несправедливо обошлись в нашем "Возражении".

Мы утверждали там, что применение телескопа не приводит к увеличению размеров кометы, и заключали на основании этого, что комета удалена от нас на очень большое расстояние. По его [Галилея] же словам, он гораздо раньше утверждал, что эти соображения не имеют значения.

Но предположим, что он действительно утверждал нечто подобное. Разве ветры не донесли бы тотчас его суждение до моего учителя? Слова великих людей часто способствуют распространению их славы.

Что же касается этого его замечания, то, как ни странно, ни единый его слог не достиг нас. Несмотря на его притязания в этом вопросе, он, по свидетельству многих, знает, сколь велико благоволение к нему моего учителя и сколь неумеренные похвалы воздает тот ему и в приватных беседах, и в публичных дискуссиях. Галилей заведомо не может отрицать, что мой учитель не изрек в его адрес ни единой хулы, ни единого намека в каких-либо иных выражениях. Если у Галилея на этот счет есть какие-нибудь сомнения, то ему можно напомнить, с каким почетом принимали его в свое время математики в Римской коллегии, и не только в то время, когда шла публичная дискуссия о Медицейских планетах и телескопе и он внимал похвалам и с такой скромностью!

Я не могу взять в толк поэтому, что заставляет Галилея порочить доброе имя Римской коллегии, утверждать, будто ее преподаватели несведущи в логике, и, не колеблясь, заявлять, что наши взгляды на природу комет лишены смысла и опираются на ложные аргументы. По поводу приведенной выше цитаты я должен прежде всего заявить, что никогда не жаловался на то, будто со мной дурно обошлись в "Возражении" отца Грасси, ибо я абсолютно уверен в том, что его преподобию и в голову не приходило обидеть меня.

Если же в ходе спора я тем не менее считал, что отец Грасси намеревается включить меня в число тех, кого он критикует за неодобрительное отношение к аргументу, проистекающему из незначительного увеличения кометы, то это отнюдь не дает права Сарси думать, будто на этом основании я должен чувствовать себя обиженным и жаловаться.

Возможно, причина для сетований существовала бы, если бы я придерживался ложных взглядов и ложность их была бы сделана достоянием публики. Но поскольку мое утверждение находилось в полном согласии с истиной, а мнение другого было ложно, то многие мои оппоненты, в особенности столь почтенные, как отец Грасси, могли доставить мне только удовольствие, но никак не огорчение, ибо куда больше восторга приносит победа над храбрым и многочисленным противником, нежели над несколькими слабыми оппонентами.

Со всех концов Европы стали поступать сведения, доходя, как пишет Сарси, до его учителя, а через некоторых людей попутно и до нас, о том, что самые известные астрономы, как правило, проявляют большой интерес к указанному аргументу [незначительному увеличению кометы при наблюдении ее в телескоп].

И в наших краях, и в самом нашем городе было предостаточно людей, разделявших упомянутое выше мнение. Узнав об этом, я решил ясно и без обиняков дать понять, что почитаю подобное рассуждение безосновательным. Многие стали потешаться над моими словами, и число их приумножилось, когда они обнаружили, что на их стороне авторитетная поддержка и подтверждение математиков из Римской коллегии.

Не стану отрицать, что это доставило мне кое-какие неприятности. Оказавшись перед необходимостью отстаивать свое утверждение перед лицом столь многочисленных оппонентов, которые, ощутив столь мощную поддержку, укрепили свои позиции и стали наседать на меня еще более неотступно, я не видел иного способа возразить им, кроме как причислив к ним и отца Грасси. Таким образом, понуждаемый непредвиденными обстоятельствами, а отнюдь не по воле случая, я направил свое противление в том направлении, в каком менее всего хотел бы его направить.

Но я никогда не жаждал вопреки утверждению Сарси, дабы мое мнение на крыльях ветра донеслось до Рима, как это обычно бывает с высказываниями великих и знаменитых личностей. Мое честолюбие не простирается столь далеко.

Должен признаться, что при чтении "Весов" меня несколько удивило, почему то, о чем я говорил, не достигло ушей Сарси. Разве не удивительно, что до него дошло так много такого, о чем я никогда не говорил и не помышлял в его трактате приведено много такого рода измышлений , и в то же время не дошло ни единого слова из того, о чем мною было говорено неоднократно? Может быть, ветры, которые гонят облака, а заодно и химеры и чудовища, принимающие самые причудливые формы, были недостаточно сильны для того, чтобы переносить массивные и тяжелые вещи?

Из слов, идущих далее, я заключаю, что Сарси, должно быть, ставит мне в великую вину, что я уступаю в любезности отцам из Римской коллегии и не ответил комплиментом на комплименты, которыми они осыпали меня во время публичных лекций о совершенных мной небесных открытиях и моих соображениях о телах, пребывающих в воде. Что я должен был сделать? Воздать хвалу и выразить одобрение "Возражению" отца Грасси, отвечает Сарси.

Но поскольку отношения между тобой и мною, синьор Сарси, подлежат взвешиванию и должны строиться, как принято говорить, на деловой основе, то я спрошу тебя: Если они признают мои идеи истинными и как таковым воздают им хвалу, представляется весьма интересным, что ты [Лотарио Сарси] требуешь от меня в качестве компенсации за предоставленную мне ссуду, дабы я превозносил то, что почитаю ложным. Если же [преподобные отцы] признают мои идеи лишенными смысла и тем не менее восхваляют их, то мне не остается ничего другого, как поблагодарить их за вежливость, однако я был бы более признателен им, если бы они указали мне мою ошибку и открыли истину, ибо пользу от точной поправки я ставлю несравненно выше, чем всякую помпу и церемонии.

А поскольку я полагаю, что все добрые философы думают так же, то не чувствую себя связанным каким-либо долгом ни в том, ни в другом случае. Возможно, ты [Лотарио Сарси] скажешь, что мне следовало молчать. На это я отвечу, во-первых, что синьор Марио и я были связаны обещанием опубликовать наши идеи еще до того, как был напечатан трактат отца Грасси, поэтому хранить молчание означало бы для нас навлекать на себя всеобщее презрение и насмешки. Добавлю, что я не преминул бы попросить и, возможно, даже стал бы умолять синьора Гвидуччи воздержаться от печатания его "Рассуждения", если бы в этом сочинении содержалось что-нибудь наносящее ущерб достоинству знаменитой коллегии или любому из ее профессоров.

Но коль скоро все мнения, против которых мы выступили, разделялись другими до того, как их стал разделять математик и профессор коллегии, я не усматриваю, каким образом одно лишь удостоение этих взглядов одобрения его преподобия налагает на нас обязательство пренебречь истиной и сокрыть ее, дабы продлить заблуждение.

Следовательно, упрек в том, что они слабы в логике, может быть брошен Тихо и другим, с таким единодушием воспринявшим аргумент, о котором идет речь. Мы обращаем внимание на это единодушие не для того, чтобы выделить кого-нибудь или заклеймить их, а единственно с целью предостеречь других от ошибки и придать очевидность истине. Не думаю, чтобы действия такого рода заслуживали порицания. Таким образом, у Сарси нет оснований утверждать, будто я виновен в умалении достоинства Римской коллегии.

Напротив, ибо если голос Сарси исходит из коллегии, то у меня имеются основания подозревать, что моя теория и моя репутация считаются в указанной коллегии дурно пахнущими не только ныне, но и всегда, ибо в "Весах" ни одна из моих мыслей не удостоилась одобрения.

В них не содержится ничего, кроме неприятия моих идей, полного обвинений, осуждения и, если верить слухам, хвастливых угроз уничтожить меня Но, поскольку я не верю ни этим слухам, ни тому, что в коллегии существуют подобные идеи, мне не остается ничего другого, как предположить, что философия Сарси такого свойства, которое позволяет ему восхвалять или поносить, подтверждать или опровергать одни и те же теории в зависимости от того, движет ли им благоволение или гнев.

В этом отношении он напоминает мне человека, преподававшего в свое время философию в Падуанском университете. Рассердившись, как это часто бывает, на одного из своих ученых коллег, он заявил однажды, что если тот не исправится, то он тайно подошлет кого-нибудь к нему на лекции, дабы выведать, чему он учит, и будет в отместку всегда утверждать противоположное. Но, дабы не тратить время даром, замечу прежде всего, что мне не понятно, как может Галилей якобы на законном основании противиться моему учителю и даже обвинять того в ошибке, насколько можно судить, потому, что тот якобы неотступно следует словам Тихо и вторит ему во всех его тщетных предприятиях.

Но это ложь от начала и до конца, ибо если не считать способа и метода вычислений, с помощью которых было обнаружено местоположение кометы, то Галилей, как явствует из его же слов, не нашел в нашем "Возражении" ничего такого, в чем мы следовали бы Тихо.

Даже с помощью своего телескопа рысъеглазый астролог не может заглянуть в сокровенные мысли нашего разума.

Но даже если мой учитель разделяет взгляды Тихо, разве это преступление? Кому, если не Тихо, он мог бы следовать? Птолемею 54 , горло каждого последователя которого ныне находится в опасной близости от обнаженного меча Марса? Но всякий, кто достойно исполняет свой долг, призовет всех держаться от него подальше, а также отринет и отвергнет его недавно осужденную гипотезу. Итак, остается только Тихо. Лишь его мы можем выбрать кормчим среди неведомых путей небесных светил. Почему же, спрашивается, Галилея столь разгневало, что мой учитель не отверг Тихо?

Тщетно Галилей взывает к Сенеке 56 ; тщетно оплакивает он превратности нашего неспокойного времени, ибо просто не понимает истинного и незыблемого положения земных вещей; тщетно сетует он на несчастья нашего времени, как будто нет ничего, что могло бы сделать более счастливым время, которое он считает несчастливым.

Из того, что пишет здесь Сарси, я могу заключить, что он не читал достаточно внимательно ни "Рассуждение" синьора Марио, ни даже сочинение отца Грасси, ибо как одному, так и другому трактату он приписывает утверждения, которые в них не содержатся. Правда, ему пастоятельно необходимо, дабы такие вещи были написаны, дабы иметь зацепку и каким-то образом заклеймить меня как коперниканца, а поскольку их нет, он вынужден измышлять их.

Начать хотя бы с того, что в трактате синьора Марио отцу Грасси не ставится в упрек и не вменяется в вину приверженность взглядам Тихо и дотошное следование всем благоглупостям, которые тот наворотил.

Приведем те выдержки [из "Рассуждения" Гвидуччи], на которые ссылается Сарси. На одной странице читаем: На другой странице читаем: Судите же сами, Ваша милость, ставит ли здесь [автор] что-нибудь [отцу Грасси] в упрек или упущение.

Кроме того, абсолютно ясно, что во всем трактате речь идет только о явлениях, связанных с кометами, которым Тихо посвятил объемистый том Утверждение, что математик из коллегии выражает свое согласие с прочими фантазиями Тихо, не распространяется на взгляды последнего по другим вопросам, не относящимся к кометам. Не считаю я уместным проводить здесь сравнение с Тихо таких мужей, как Птолемей и Коперник, никогда не высказывавших гипотез относительно комет.

Далее Сарси утверждает, что в трактате его учителя не найдется ни единого места, где бы тот следовал Тихо, если не считать доказательств относительно того, как устанавливать местоположение кометы.

При всем уважении к Сарси я должен заявить, что подобное утверждение неверно. Напротив, в трактате [Грасси] трудно найти что-нибудь иное, кроме таких доказательств. Боже избави, чтобы отец Грасси воспроизводил в этих доказательствах Тихо, не отметив, что Тихо, когда он исследует на свой манер расстояние до кометы по наблюдениям, произведенным из двух различных мест на Земле, следовало бы обратить внимание на самые начала математики.

Дабы Вы, Ваша милость, могли убедиться в том, что я говорю это не без оснований, рассмотрим доказательство, которое начинается на странице трактата Тихо о комете г. В нем он [Тихо Браге] стремится доказать, что комета прошла не ниже Луны, сравнивая свои наблюдения, произведенные в Ураниборге 59 , с наблюдениями Таддеуша Хагека 60 в Праге.

Проводя хорду АВ дуги земного шара через два указанных места [рис. Отрезок АВ - хорда дуги, по утверждению самого Тихо, меньшей шести градусов. Дабы указанный угол был прямым, неподвижная звезда D должна была бы отстоять от зенита в точке А менее чем на три градуса. Далее он [Тихо] пишет, что одна и та же неподвижная звезда видна из двух мест А и В в одном и том же месте на восьмой сфере, поскольку вся Земля, не говоря уже о ее малой части АВ,- величина неощутимо малая по сравнению с огромными размерами восьмой сферы.

Прости меня, Тихо, но велика или мала Земля, не имеет в данном случае ни малейшего отношения к делу. То, что одна и та же звезда видна отовсюду на Земле в одном и том же месте, зависит от того, что звезда эта действительно находится на восьмой сфере, и ни от чего более, подобно тому как буквы на этой странице никогда не изменят своего видимого расположения относительно страницы, как бы ты ни менял положение глаза, которым рассматриваешь страницу.

В то же время любой предмет, помещенный между глазом и страницей, будет изменять свое видимое положение относительно букв, если двигать текст. Одна и та же буква будет видна то справа от него, то слева, то выше его, то ниже. Аналогичным образом места планет на небесной сфере, если рассматривать их из различных мест на Земле, потому и изменяются, что небесная сфера расположена очень далеко позади них.

Малость Земли сказывается при этом лишь в следующем: Далее, когда Тихо добавляет, будто происходящее согласуется с законами дуг и хорд, Вы, Ваша милость, можете убедиться, как далек он от этих законов и даже от начал геометрии. Тихо утверждает, будто две прямые AD и BD перпендикулярны АВ, но это невозможно, так как только одна прямая, падающая из вершины, перпендикулярна касательной и прямым, ей параллельным, между тем эти линии вообще не исходят из вершины, а АВ не касательная и не параллельная ей прямая.

Кроме того, он [Тихо] требует, чтобы они были параллельны, а несколько далее утверждает, будто они пересекаются в центре, между тем как эти линии даже если отвлечься от противоречия между требованиями пересекаться и быть параллельными , если их продолжить, проходят далеко от центра. Наконец, он заключает, будто прямые, проведенные из центра окружности, в точках А и В перпендикулярны [хорде], что невозможно, поскольку из всех прямых, проведенных из центра к хорде АВ, только прямая, проходящая через середину хорды, перпендикулярна последней, а прямые, проходящие через концы хорды, наклонены к ней более других и проходят более косо, чем другие прямые.

Судите сами, Ваша милость, с какими и сколь многочисленными нелепостями обрек бы согласиться своего учителя Сарси, если бы то, о чем он говорил, было истиной, а именно утверждение, будто он [отец Грасси] в поисках местоположения кометы следовал рассуждениям Тихо и его методу доказательства.

Сарси может убедиться также, насколько лучше, чем он сам, не прибегая ни к астрологии, ни к телескопу, я проник не скажу в его сокровенные помыслы, ибо, дабы уловить их, у меня не хватает остроты зрения и слуха, но в смысл его писаний, столь ясный и наглядный, что для этого не требуются глаза рыси, как изящно выразился Сарси в насмешку над нашей академией.

Поскольку эта насмешка затрагивает не только меня, но и Вашу милость и других князей и знаменитых синьоров, я извлеку корысть из поучения Сарси и пренебрегу его насмешкой, укрывшись под Вашей сенью, или, лучше сказать, развею свои сумерки Вашим блеском. Но вернемся к основной теме нашего разговора.

Как Вы убедитесь сами, он [Сарси] еще раз представляет дело так, будто я вменяю отцу Грасси в тяжкую вину его приверженность теории Тихо, и вопрошает возмущенно: Птолемею, учение которого, как показали недавние наблюдения Марса, ложно? Или, быть может, Копернику? Но его [Коперника] должен отринуть каждый, ибо его гипотеза осуждена окончательно и бесповоротно".

По этому поводу и выскажу несколько замечаний. Прежде всего я хотел бы возразить, что совершенно неверно, будто я когда-нибудь критиковал кого бы то ни было за приверженность Тихо, даже если у меня были весьма веские основания для этого, что наконец стало ясно его последователям из трактата "Анти-Тихо" знаменитого Киаромонти Следовательно, в том, что касается этого замечания, Сарси очень далек от истины.

Еще меньшее отношение к делу имеет упоминание о Птолемее и Копернике, не написавших ни слова о расстояниях, величинах, движениях и теории комет, которые мы здесь только и рассматриваем. С тем же основанием он мог бы упомянуть Софокла 62 , Бартоле 63 или Ливия Критика Киаромонти была столь резкой, что Кеплер, бывший убежденным коперниканцем и не разделявший взглядов Браге, счел необходимым выступить в защиту датского астронома о трактатом "Оруженосец Тихо Браге, датчанина" Франкфурт-на-Майне, Сдается мне, что я распознал у Сарси твердое убеждение в том, будто при философствовании необычайно важно опираться на мнение какого-нибудь знаменитого автора, словно наш разум непременно должен быть обручен с чьими-то рассуждениями, ибо в противном случае он пуст и бесплоден.

Он [Сарси], по-видимому, полагает, что философия - книга чьих-то вымыслов, такая же, как "Илиада" 65 или "Неистовый Орланд" 66 - книги, для которых менее всего значит, истинно ли то, что в них написано. В действительности же, синьор Сарси, все обстоит не так.

Философия написана в величественной книге я имею в виду Вселенную , которая постоянно открыта нашему взору, но понять ее может лишь тот, кто сначала научится постигать ее язык и толковать знаки, которыми она написана. Написана же она на языке математики, и знаки ее - треугольники, круги и другие геометрические фигуры, без которых человек не смог бы понять в ней ни единого слова; без них он был бы обречен блуждать в потемках по лабиринту.

Сарси, должно быть, полагает, что наш разум непременно должен находиться в рабском подчинении у какого-нибудь другого человека я уже не говорю о том, что, низводя тем самым всякого, в том числе и себя, до роли жалкого подражателя, он восхваляет в себе то, что осуждал в синьоре Марио и что, созерцая небесные тела, непременно следует следовать кому-то.

Но даже если принять подобное предположение, то я все равно не усматриваю, почему он выбирает Тихо и ставит его превыше Птолемея и Николая Коперника, ибо они оба построили и довели до конца полные системы мира. Тихо, насколько я могу судить, этого не сделал. Не считает же Сарси достаточным то, что Тихо отверг две другие системы мира и пообещал нам новую 67 , хотя и не выполнил впоследствии своего обещания.

Я хочу, дабы Сарси не только убеждал в ошибочности двух других систем мира, но и признал кое-что относительно системы мира Тихо; ибо что касается системы Птолемея, то ни Тихо, ни другие астрономы, ни даже Коперник не могли со всей отчетливостью опровергнуть ее, поскольку на их пути всегда стоял самый главный аргумент, почерпнутый из движений Марса и Венеры.

Разработку своей системы и подкрепление ее наблюдательными данными Браге завещал Иоганну Кеплеру. Так как диск Венеры в двух соединениях и в моменты элонгации от Солнца обнаруживает мало изменений но величине, а диск Марса в перигее не более чем в три или четыре раза больше, чем в апогее, вряд ли кого-нибудь удастся убедить в том, что диск Венеры в одном положении может быть в сорок раз, а диск Марса в шестьдесят раз больше, чем в другом положении, как это требовалось бы, если бы обращение этих планет вокруг Солнца происходило в соответствии с теорией Коперника.

И тем не менее я доказал, что в действительности все обстоит именно так и доступно нашим чувствам, а с помощью телескопа сделал это ощутимо очевидным для каждого, кто пожелал в него взглянуть.

Что же касается гипотезы Коперника, то разве не божественная мудрость избавила нас, католиков, для нашего же блага от ошибки и просветила нашу темноту? Не думаю, чтобы такая милость и благость могли бы произойти от причин и опытов, охваченных Тихо. Таким образом, хотя две системы мира заведомо неверны, а системы Тихо не существует, Сарси не следовало бы упрекать меня за то, что я вместе с Сенекой жажду постичь истинное устройство Вселенной.

Запрос велик, и, хотя я очень хотел бы знать [истинную картину мироздания], я не осуждаю нищету и несчастья нашего века, как это утверждает Сарси, в слезах и стенаниях, равно как и в трактате синьора Марио не сыскать подобных жалоб. Но Сарси, побуждаемый необходимостью скрыть и подкрепить те из своих идей, которые он хотел бы объяснить, продолжает подготавливать и множить нападки на самого себя, с которыми, кроме него, более никто не выступает.

Даже если бы я оплакивал эту нашу беду, то и в этом случае Сарси не мог бы поставить мне в упрек с должным основанием, что я напрасно изрек свои жалобы, ибо я не имел бы возможности помочь горю. Мне кажется, что именно это обстоятельство является истинной причиной моего сожаления и что, с другой стороны, у меня не было бы повода для оплакивания чего бы то ни было, имей я возможность помочь горю.

Хотя для того, чтобы иметь возможность обсуждать что-либо во введении, я вынужден заниматься опровержением даже столь малозначительных вещей, для меня поистине было неожиданностью, что столь обходительный синьор, каким все его [Галилея] считают, станет всячески возражать против шутливых и иронических замечаний, оброненных в нашем "Рассуждении", с большей суровостью и неприязнью, чем сам Катон, презрительно обронит в ответ, что природа не находит восторга в поэзии.

Но сколь далек я от такого мнения! Я всегда считал природу поэзией. Природа никогда не производит яблоки и другие фрукты, не дав прежде распуститься цветам как источникам наслаждения. Кто мог бы подумать, что Галилей окаэюется столь грубым и потребует, дабы все приятное, как своего рода приправа к серьезным материям, было напрочь удалено? Такое требование достойно скорее стоика, нежели члена академии.

И все же он может справедливо упрекнуть нас, если мы с помощью шуточек и иронических замечаний попытаемся уклониться от более серьезных вещей, вместо того чтобы объяснить их. Казалось бы, кто станет возражать против того, чтобы серьезнейшие из причин иногда излагались в изящной и шутливой форме?

Однако наш член академии решительно возражает. Мы не склонны подчиняться запрету. Что из того, если избранная нами изысканная манера изложения ему не по вкусу? У нас есть немало эрудированных друзей, которым она нравится. Не разделяют его мнение и те особы, славные по рождению и учености, которые приняли участие в нашей дискуссии, справедливо полагая, что затеяна она с единственной целью - дабы комету, обычно принимаемую за предвестника печальных событий и несчастий, рассмотреть под умиротворяющим воздействием спокойных и небудоражащих слов.

Вы можете сказать, что все это - материи незначительные. Автор детально освещает политическую историю страны, рассматривает вопросы ее Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Фундаментальный трехтомный труд Фернана Броделя представляет собой всестороннее исследование экономической жизни человечества в переломную для его судеб эпоху становления капиталистических отношений.

Первый том, названный "Структуры повседневности: Правда о Советском Союзе. Какую страну мы потеряли? Книга известного телеведущего Игоря Прокопенко даст вам возможность по-новому увидеть и, возможно, оценить или переоценить существующие стереотипы, которые сложились вокруг Советского Союза.

По какому пути пошла бы наша страна сто лет назад, если бы не было Ленина? Почему великий вождь пролетариат Пособие для поступающих в вузы. Пособие написано коллективом молодых ученых в соответствии с современными требованиями программы вступительных экзаменов в вузы страны.

Не скованные прежними стереотипами, авторы по-новому подошли к изложению исторического развития нашего Отечества, учли последние достижения российского и зарубежног В книге, которую вы держите в руках, известный документалист Игорь Прокопенко собрал самые разные версии и гипотезы современных ученых о том, как на самом деле жили наши предки. Порой эти версии могут показаться фантастическими, но день за днем наука совершает сенсационные открытия, которые меняют к От истоков до монгольского нашествия.

Приглашали ли славяне варягов? Прибивал ли Олег щит на врата Цареград У войны - не женское лицо. На самой страшной войне XX века женщин Для правообладателей и вопросам рекламы mexalib yandex. Главная История Галилей Г. Пробирных дел мастер Пробирных дел мастер Автор. JK 0 Комментариев ; пришло от karp.

Чеширко 0 Комментариев ; пришло от urimur