16.07.2014 Остап

У нас вы можете скачать книгу Портреты и записки Лев Славин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Славин, которым участвовал в штурме Берлина, рассказывает об агонии гитлеровского рейха, об уличных боях, о последних сражениях войны, о том, как была подписана капитуляция.

Записки "Свидание с Польшей" посвящены жизни наших соседей - поляков, их нравам, быту, культуре. Купить за 40 руб на Озоне. Чёрно-белые иллюстрации перед каждым рассказом. Бумага с сильным коричневатым оттенком, особенно к концу книги. Очень мелко напечатанный текст. На обложку был наклеен стикер OZON со штрихкодом: Для OZON - пожалуйста не клейте стикеры на обложки книг, особенно на старые картонные обложки.

Лев Славин Имя при рождении: Лев Исаевич родился в Одессе в семье служащего. Учился в Новороссийском университете. В году , с первого курса, был взят в армию и участвовал в Первой мировой войне.

После демобилизации занимался журналистикой. Крепко дружил с Ильфом. Эта пьеса игралась повсеместно, возвращалась на сцену несколькими поколениями актеров, переводилась на многие языки, неоднократно издавалась и была экранизирована. Тогда же начал работать в кино. Последний фильм пролежал из-за идейных соображений на полках 20 лет и вышел только в году. Написал воспоминания о И. Платонове , Всеволоде Иванове , М.

Писал также повести и мемуары. Многие произведения Славина переведены на иностранные языки. В году на восьмидесятипятилетие был награждён Орденом Трудового Красного Знамени. В общей сложности награждён 3 орденами и разными медалями. Умер в Москве в году за два года до девяностолетия.

Лев Славин Другие книги схожей тематики: Ссылка на Викитеку непосредственно в статье Википедия: Подпись отличается от значения в Викиданных Википедия: Ссылка на Викитеку отличается от ссылки в Викиданных. Пространства имён Статья Обсуждение. В других проектах Викитека. На других языках Добавить ссылки. Эта страница последний раз была отредактирована 19 февраля в Текст доступен по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike ; в отдельных случаях могут действовать дополнительные условия.

Свяжитесь с нами Политика конфиденциальности Описание Википедии Отказ от ответственности Разработчики Соглашение о cookie Мобильная версия. Не потому, что там соборы и музеи.

А потому, что там художники. В Венгрии — Сентэндре. Есть там и старинные башни, и древние могильные камни. И — самые левые художники Венгрии.

Нет там только XX века. Художник подводит нас к своей мастерской. Белая облицовка, красная черепичная крыша, очень покатая, с козырьками. Природа и та, и не та. В окно видны другие мастерские, разбросанные по склонам холмов.

Единомышленники они или просто соседи? Во всяком случае, аккуратно-абстрактная графика Соседа совсем не похожа на тревожную плотскую кисть Художника. И вот я уже вовлечен в его мир. Я становлюсь его жителем. Я оглядываю полотна одно за другим, по мере того как Художник ставит их на мольберт. Мощная фактура и грустные ассоциации. Он моделировал свое воображение. Это иногда называют модернизмом, левым искусством.

Налево во чтобы то ни стало! XX они не замечают. Или замечают лишь настолько, чтобы его проклясть. Но ведь все мы наследники XIX века. Ведь он наш отец — XIX век. Правда, и мировые войны. Я признаю великое значение сновидений в искусстве.

Правда, у всякого своя мера. Не ведет ли это к произволу? Мастер вводит этот поток в берега расчета, формы, сгущает хаос в меткость выстрела. Ибо акт создания — это не только путь, это и прибытие к цели. Тот же, кто остается в бесформенном бурлении ассоциаций, тот еще только в дороге, он производит на свет не искусство, а в лучшем случае сырье для него. Я сказал все это Художнику.

Я молча смотрю на Художника. Я знаю, он прогуливает собаку. Гуляет об руку с женой по берегу Дуная. Покупает брюки и т. Он румян, толстощек, благодушен. Он-то и неистовствует на полотнах. Утром мы брали Большие пески. К полудню мы остановились. Да еще эта проклятая жара! Увидев их, японцы принялись гвоздить из минометов. Монголы были воодушевлены победой. Данзан, мой друг, хлопнул меня по плечу и крикнул: Каску он сдвинул на затылок.

Оспины усиливали в его лице выражение мрачной решимости. Я с силой потянул его за ноги. Я снял с него каску и поднял на штыке из окопа. По ней забарабанили пули. Он вскочил на гребень и побежал, вырисовываясь на небе всем своим крупным телом. Японцы открыли по нему стрельбу. Данзан спрыгнул в окоп, помахал мне рукой и убежал под гору, к коням. На желтом песке проступали солончаковые плеши.

Кое-где торчал кустарник, колючий и чахлый. Почему ты так мила мне, пустынная и скудная природа? Рядом со мной на дне окопа храпел Сизов. Он всегда спит после атаки. Я прикрыл рубашкой его голый торс. Мимо прошел младший лейтенант Кошницкий. Через полчасика пойдем дальше. Кошницкий снова повертел своей маленькой головкой и пошел дальше. Я потряс Сизова за плечо.

Он оделся и, зевая, посмотрел вокруг. Я свою фляжку, оказывается, посеял где-то. Я протянул ему флягу. Он прильнул к ней и высосал добрую половину. Но небо было пусто. Только два толстых орла пролетели, свистя крыльями. Вскоре пошли и мы.

Так же сделали все, кто был справа и слева от нас. Досадно, что никогда не знаешь, кто просто лег, а кого свалило. Горячий песок жжет сквозь одежду.

А японцы беспрерывно сеют из пулеметов. Хуже, когда летят мины. Но вот Кошницкий поднялся и махнул рукой. Знаком ли вам мягкий и чистый посвист пули, когда она шмыгает над ухом? Ты должен быть ближе к японцам. Ты должен быть там, где они.

Ты должен их вышибить оттуда. Он оглядывается на меня. Лицо его искажено жарой и бешенством бега. Еще у нескольких бойцов в руке красные флажки. Здесь оно состоит в том, чтобы взбежать под огнем на гору, на эту зубчатую верхушку, и воткнуть в нее флаг, ухитрившись при этом остаться в живых.

Не так далеко уже вот этот волнистый купол там, наверху. Подымаемся медленно, подъем крут. Уже видны пулеметные блиндажи наверху. Там все изрыто окопами, как муравейник. Пули меня не берут. Но я не упал! Что-то замирает под сердцем. Но я не даю этому разрастись. Нас нагоняют наши танки. Всегда как-то спокойней, когда рядом эти громадины, которые прут вместе с тобой. Я тоже дотрагиваюсь до танка. Ребятам там, внутри, нелегко.

Совсем близко до гребня. И вдруг оттуда бешеный огонь! Теперь все палит — земля, солнце, воздух. Нет ничего в природе, что не стреляло бы в нас. И все-таки мы живы и бежим вперед. Я не чувствую, что бегу.

Значит, я все-таки бегу. И в эту минуту Кошницкий голосом, которого я не узнаю, кричит: И я сам голосом, которого тоже не узнаю, кричу. От этих слов яснеет голова, и я чувствую себя ловким и сильным. Должно быть, я очень быстро бегу, потому что через минуту я нахожу себя на гребне. Танки, задрав гусеницы, переваливают через него. Теперь мы бежим вниз, в червоточины окопов.

Впервые я вижу японцев так близко. Одни бегут на нас. Другие разбегаются в стороны. Многие заполнили длинный, извилистый ход сообщения и бегут куда-то вдаль.

Они орут, судя по их разинутым ртам. Иногда доносятся их голоса, которые кажутся детскими в этой трескотне. Они направляют ее на мой танк. Я называю его м о й, потому что я бегу рядом с ним. Добежав до нее, он сильно вздрогнул, почти подпрыгнул и побежал дальше. Пошла трава, низкая и твердая. Два бойца залегли с пулеметом на краю большого окопа и стреляют вниз, в окоп.

Оттуда выползает много японцев. Они бегут на меня. Я прячусь за танк и бегу позади него. Вдруг — грохот, треск раздираемого металла, из танка вырвалось пламя. Передние люки его раскрылись, и один за другим, как пловцы, ныряющие в воду, оттуда выпрыгнули три бойца в высоких кожаных шлемах. Они быстро поползли по траве. У одного танкиста в руках пулемет. У другого — диски с патронами. Третий стонет, но тоже ползет. Они легли за пригорком и принялись стрелять.

Японцы быстро попрятались в траву. Японцы молчат, как неживые. Он достреливает свои полдиска и говорит: Раненый стонет и ругается.

У танкиста пробито плечо. Ничего серьезного, но кровь хлещет, как из крана. Я даю танкистам по гранате, и мы идем вперед. Все тихо перед нами. И вдруг из травы встают японцы. Там, оказывается, были щели, и вот японцы теперь бегут на нас, их человек пятнадцать. Мы разом метнули гранаты и легли. Но это были стреляные японцы, они тоже успели лечь. По-прежнему кажется, что их человек пятнадцать.

Все это так быстро, что я не успеваю испугаться. Один из танкистов вскрикнул и перевернулся. У него рот в крови. Не знаю, что было бы с нами, если бы не набежали наши танки. Мы бежали вперед за танками. Я увидел своих и подался к ним. Танки умчались вперед и все вытоптали позади себя. Но нет, не все, оказывается. Они сидели в глубоких, узеньких окопах, таких узеньких, что танку не залезть туда. И вот теперь они выскочили. Этот кусок земли просто кишел японцами. Одну драку я помню совершенно ясно от начала до конца.

Он стоял на краю своего окопа, выставив вперед винтовку. Помню, меня это возмутило: Прыжок мой был до того стремителен, что казалось, ни одна мысль не успела бы вместиться в это мгновение. Но их вместилось целых две, потому что к этому моменту боя мы все соображали гораздо быстрей. Кто опаздывал, тот погибал.

Он метнулся влево и избежал моего удара. Он этого не сделал. Вероятно, не успел сообразить. А я уже снова летел на него, выставив штык. Я метил в его широкую грудь. Он отбил мой удар. Наши винтовки, столкнувшись, клацнули, и я открылся для пего весь, от живота до горла. Я знал, что теперь ему нетрудно ударом, скользящим вдоль ствола моей винтовки, пронзить меня или запороть: Все же его штык коснулся моего бока, но не порвал кожи.

При этом каждый из пас сделал сильное движение вперед, и головы наши почти сблизились. Я успел уловить взгляд его черных, далеко отстоящих друг от друга глаз. В этом взгляде было что-то странное, какая-то сосредоточенность, не идущая к бою.

Словно он изучал меня. Так мы плясали друг против друга, тыча штыками, и я чувствовал, что слабею. Видимо, слабел и он. Вот его винтовка отклонилась. Тогда я быстрым движением пронзил его. Обессиленный, я опустился на землю. Японцы ушли, отдав нам две сопки. Мы не стали рыть новых окопов, а расположились в неприятельских. Мы только насыпали новые брустверы с другой стороны. Но этим мы занялись позже, а сейчас отдыхали. Когда я проснулся, позиции уже были устроены. Подъехали кухни, и раздавали обед.

Было даже сладкое — горячий абрикосовый компот. Почти как у летчиков. На востоке выступили первые звезды. Так мирно было все вокруг! Нигде не стреляли, только изредка раздавался окрик: Трещали кузнечики, и не верилось, что это война.

Я осмотрелся в своем окопе. Это была просторная яма, устланная соломой. Сюда можно было прятаться во время обстрела с пикирующего самолета. Обитатель ямы, видимо, был человек хозяйственный. У меня все не выходили из памяти его глаза — черные, тоскливые, устремленные на меня с каким-то странным упорством. В окопе валялись его вещи: Я прожил в этом окопе до утра, пока мы не двинулись дальше, в новые бои.

Через несколько дней мне случилось быть в штабе дивизии. Я зашел в палатку переводчиков. Стол был завален японскими полевыми книжками, письмами, дневниками, картами, найденными на поле сражения и у пленных.

Я показал свою надпись и попросил перевести. Один из переводчиков пробежал ее. Он поднял брови и прочел еще раз. Я ушел из палатки взволнованный. Уж больно лихой ты. За смертью гонишься, что ли? Кошницкий пишет на тебя представление к Красной Звезде. Я и сам не понимал, что со мной.

Но я не сумел объяснить всего этого Сизову. Да он больше и не спрашивал. Собственно, честь открытия Кармелины принадлежит не мне, а моей жене. Она не захотела поехать со мной во всемирную приманку туристов — Лазурный грот: Итак, в то время как я, опустив руку за борт лодки, пропускал сквозь пальцы волшебную бирюзовую воду, Софа бродила по путаным улочкам Капри, наслаждаясь полным отсутствием автомобилей.

Этот остров для них запретная зона. Софа шла, то подымаясь, то спускаясь по древним ступеням, соединяющим ярусы городка.

Тут-то и произошло знакомство с Кармелиной. Софа рассматривала их с удивлением. Одна картина изображала Капри весь, целиком, окруженный морем глубокого синего цвета.

Краски скупые, но сильные, и всюду огромное безоблачное небо. Так она стояла и смотрела. Вдруг дверь отворилась — и на мгновенье стали видны стены, сплошь увешанные картинами. Обе женщины быстро сошлись, несмотря на отсутствие общего языка, благодаря способности Софы мгновенно располагать к себе людей. Впрочем, нашлась и переводчица. Это была Анна-Мария Ромео. Когда Софа пообещала привести на следующий день меня, Анна-Мария Ромео оживилась и сказала: Я ведь очень люблю флирт.

Ах, как Анна-Мария готовилась к встрече со мной! Насурмила брови, подмазала губы, навела румянец на щеки. Много лет назад Анна-Мария была танцовщицей и выступала в Киеве. Это было на заре века. Там, разумеется, не только пели, а и танцевали. Среди них была и Анна-Мария. Она тогда еще не была Ромео. Он влюбился в Анну-Марию и женился на ней. Ромео был каприец и увез жену к себе на родину, где и благополучно умер.

И вот передо мной Анна-Мария. Это было забавно и немножко страшно. Однако в тот момент меня больше всего интересовали работы Кармелины. Действительно, на одной из картин уместился весь Капри, маленький, скалистый, со своей знаменитой Пьяццой, и с утесом Тиберия, и с длинными пирсами, которые, как языки, высунулись далеко вперед и лижут смарагдово-синее Тирренское море.

Другая картина — Пьяцца — в том же ракурсе. От нее два катета: Все строго, очень похоже: И в то же время — наивно и нежно. Это совершенно самостоятельно, как Пиросмани, как Руссо. Я считал это чисто условной манерой, принятой в то время. Она презрительно пожала плечами и сказала, что малевать красивенькие пейзажики не в ее характере.

Но Кармелина не знала, что меня поразили не столько чары Лазурного грота, сколько орава лодочников, плясавших в своих скорлупках перед входом в прославленный грот. Так образовался этот странный промысел. Они гарцуют тут, на волнах, с утра до вечера.

Когда подходит катер с туристами, они слетаются к нему, как воробьи на корку хлеба, отпихивают друг друга, переругиваются, даже замахиваются веслами. Да и весь он был какой-то общипанный и до того жалкий, что мы тут же насовали ему в карман лир.

Он топорщился при этом, вертел головкой и хрипло щебетал, еще больше в эту минуту похожий на изголодавшегося воробья. Остальные смотрели нам вслед, качаясь в своих лодчонках у входа в волшебную лазоревую пещеру. Мне казалось, что такой образ Голубого грота вполне в духе работ Кармелины. Они жили вчетвером в чужом сарае — она с мужем и двое ребят. Кармелина зарабатывала на жизнь стиркой, муж батрачил в садах.

Пусть маленький, слепленный из известняковых глыб, каменное ласточкино гнездо, но — свое, собственное. Однажды заболел Паскуале, ее мальчик. А денег в обрез. Когда мальчик проснулся и увидел картинки, он пришел в восторг. Это был подвиг материнской любви. В эту ночь родился художник. Паскуале выздоровел, но Кармелина продолжала рисовать. Она стеснялась этой внезапно нахлынувшей на нее страсти изображать мир в красках.

Соседи посмеивались над ней. Но она не в силах была отстать от этого. У нее был один поклонник: Он развесил мамины картины на дверях сарая. Кто-то прошел, заметил, восхитился. О картинах Кармелины заговорили. Работы ее пошли за рубеж, даже за океан. Во время этого рассказа прибежал, запыхавшись, муж Кармелины. Он спешил, боялся, что московские гости уйдут. Он не успел переодеться и остался в заношенной спецовке, со следами земли на башмаках и руках. Джованни оказался человеком радостным, открытым, таким же, как его жена.

Он рассказал нам о себе все. Да, он не скрыл, что у него две профессии. Дело в том, что на Капри тесновато. Поэтому здесь хоронят в землю только на время. После этого покойника просят удалиться. А так как он сам уже не может этого сделать, ему помогает Джованни.

Останки переселяют в стены, специально для этого возведен ные, там их замуровывают. Пришел и сын, тот самый Паскуале, каприз которого разбудил в матери талант и рвение художника. Черные нечесаные космы падают на лоб рассчитанными прядями. Черты лица крупные и мягкие, как у матери. Слова и музыка Паскуале. На Капри его уже знают, ноты выходят с его портретом. Она говорит без умолку: Она смотрит на Анну-Марию с умилением, как на шаловливое, но прелестное дитя, и подмигивает нам, как бы говоря: Анну-Марию подкармливают в этом добром доме.

Вообще-то она на иждивении монахинь из соседнего монастыря. И вообще Анна-Мария терпеть их не может. Она не заканчивает фразы.

Кармелина и Анна-Мария обмениваются взглядами. Быть может, много лет ждали, когда же в эту каменную лачугу на гористой улочке маленького острова в Средиземном море забредет случайный путник из далекой России. И вот сегодня это чудо случилось. Я разворачиваю большие листы. Все же я листаю их осторожно, ибо они крошатся на сгибах, полуистлевших от времени. Я подымаю голову от бумаг.

Все выжидающе смотрят на меня. Я молча возвращаю документы. Вид у меня при этом приличествующий моменту — торжественно-скорбный, — такой, вероятно, как у Джованни, когда он переносит очередного покойника из земли в стену. Всем становится все понятно без слов.

Анна-Мария робко взглядывает на Кармелину. Та ей ободряюще улыбается. Я понимаю, что она-то давно считает эту страховую реликвию не более, чем игрушкой своей любимой девяностодвухлетней девочки. Прислать на Рождество картину. В конце переулка мы оглядываемся и машем рукой. У околицы автоматчики спрыгнули с брони и пробирались в деревню задами. А танки пошли напролом. Они мчались сквозь солнечную пыль и поливали по сторонам. Немцы отстреливались из блиндажей, устроенных посреди капустных грядок, либо из окон, забранных белыми занавесками, позади которых торчали темные стволы противотанковых пушек.

Немцы разбегались кто куда, многие бросались в пруд и прятались с головой в воду. Видимо, он впал в умоисступление или был страшно пьян.

В суматохе боя из одного дома выбежал немец. За спиной у него висел ящик. Под каской блестели очки. Он встал посреди улицы и высоко задрал руки. Видя перед собой человека, сдающегося в плен, танки обегали его не трогая. Так он стоял посреди грохочущего потока боевых машин и помахивал белой тряпкой, привязанной к пустым ножнам от тесака.

При этом он широко разевал рот, — видимо, изо всех сил кричал что-то. Но ничего не было слышно в шуме боя. Скоро все было кончено. Над колокольней взвился советский флаг. Боевое охранение пошло вперед. Связисты потянули провода сквозь дворы. Люди чистили оружие, мылись, другие пошли по деревне осматривать следы пребывания фашистов.

Немец с белым флажком по-прежнему стоял посреди улицы, слегка потряхивая руками, видимо замлевшими. Низкое солнце сверкало на его очках и каске. У него было маленькое бледное лицо, тоненькие усики фата. На левом рукаве его была повязка с надписью печатными буквами. Старшина Сипаев из морской пехоты, низкорослый богатырь, прочел вслух: Немец снял со спины ящик.

Их было много, этих пропусков, удостоверений, мандатов, справок на разные случаи жизни. Бумаги были старательно уложены в аккуратные конвертики и папочки.