29.07.2014 Аверьян

У нас вы можете скачать книгу что такое республиканская традиция в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Dmitry ssmirnoff - 05 - 24 Смутно представляю, что это за учреждение, но предыдущие книжки выпущенные под этой маркой были добротными переводами качественных западных исследований, но в этом сборнике как оказалось за перо взялись отечественные авторы.

И ладно бы взялись, надо же обязательно было писать свои статьи под маркой конкретной идеологии. Это, безусловно, наш российский бич, делать ничего толком не умеем, но пофилософствовать о высоком можем часами, днями, годами. Прямо-таки национальная беда, все эти праздные разговоры местной интеллигенции о судьбе Отечества. Для пафоса можно даже собраться компанией авторов на Чудском озере, испить, значит, водочки и с форсом написать вступительную статью для данной книжки.

Справедливости ради отмечу, что это единственный текст из сборника, который читать решительно невозможно. Все-таки мне кажется, что серьезное научное исследование не должно содержать в себе политической идеологии. Тем более в начале XXI века. Коммунизм давно не в моде, само имя либерализма известными событиями х тоже дискредитировано, значит нужен новый лозунг, и его нашли — республика, республиканские идеи, свобода без либерализма, прямая чуть ли не афинская демократия, Цицерон, Флоренция и чтобы не идти в пику патриотам — Господин наш Великий Новгород.

Удивительно, вся эта историческая рухлядь по мнению авторов не только актуальна для современной России, но и жизненно ей необходима.

Видать, если реанимировать в каком-нибудь Урюпинске правосознание древних Афин, то заживут люди славно и богато. И тогда как решать эту проблему?

Это знали, естественно, те, кто занимался профсоюзной борьбой в Америке, считал Олсен. Знают и те, кто мобилизовывал людей на протесты в Европе. Методы мобилизации различаются в зависимости от размеров чего-то добивающейся группы. Если она невелика и все друг друга знают, вы говорите: Если группа большая, то у вас два способа мобилизации пассивных людей. Или как знаменитый криминальный профсоюзный лидер в х годах в Америке Джимми Хоффа, вы приходите к итальянским друзьям и говорите: Было нормально тогда запугивать мафией тех, кто не идет протестовать добровольно.

Или второй способ, имеющий отношение к религии: Так решалась проблема при отсутствии индивидуальной заинтересованности в коллективном действии. А то, что предлагали классические республиканцы, выглядит несколько по-другому. Как можно этому противостоять? Его основной тезис выглядит приблизительно так: Пусть займутся демократией те, у кого нет семьи, у кого другие дела.

То есть Токвиль в принципе занимается проповедью, предостерегая: Другая классическая республиканская модель исходит от того, кто оправдывал монархизм и учил эффективно править государством. Прочитав его, можно решить, что это пособие для автократа, как захватить и удержать тираническую власть. И если вы хотите увидеть другого Макиавелли — республиканца — читайте эту книгу. Главное, что он подчеркивал, и в этом основная проблема Флорентийской республики, которая при нем катилась к краху: Людей надо заинтересовать настоящим делом.

Они должны понимать, что это арена, где они могут раскрыться как яркие и достойные личности, чьи действия попадут в историю. Третий элемент, который был в обороте и в советской традиции. Доски почета и другая атрибутика, развешанная в учреждениях и на предприятиях, чтобы публично показать, кто тут лучший и достойный. Те же приемы и сегодня работают в некоторых корпорациях и госучреждениях. Если взять классическую республиканскую традицию, то и здесь коллективное признание заслуг очень важно.

Не потому, что это такой же важный мотиватор, как деньги, а потому, что здесь есть некая экзистенциальная составляющая, которой деньги не обладают.

Но только ради республики люди готовы умереть без колебаний. Когда читаешь это первый раз, то думаешь: Ради республики люди готовы умереть без колебаний? Это значит, что те, кто наверху, будут посылать нас и наших детей на убой, но сами своих детей на войну не пошлют. Известный идеал — умереть за родину! Не то чтобы этот тезис Цицерона был извращен со временем. Просто мы забываем о рациональном эгоизме римского общества, когда впервые был сформулирован этот тезис.

Это не был идеалистический тезис, что ради республики надо пойти и сложить свою голову. Это не было и проповедью. Это был именно рациональный эгоизм. Представьте себе, при средней продолжительности жизни воюющего грека двадцать семь лет как можно было приблизить себя к бессмертным богам? Рациональное поведение очень простое — это единственная надежда жить после смерти в благодарной памяти людей. Деяния при этом записывает не семья, не близкие, не философская школа. Только республика может признавать дела других как модель поведения для своих граждан.

Четвертый элемент республиканской традиции — это то, что обычно называют соучастием. Поэтому очень часто республиканскую традицию путают с партиципаторной или прямой демократией, то есть с демократией участия. Участие важно, но не в том смысле, как описал его в Новгороде монархист Карамзин, чтобы смешать с грязью.

С точки зрения Карамзина, Новгородское вече — это когда собралась толпа, и кто громче кричит, тот и проталкивает свое решение. У Карамзина нет никаких исторических оснований считать, что Новгородское вече так функционировало. Когда отрицают вообще возможность республиканских форм организации жизни, то обычно аргументируют таким архаичным пониманием принятия решений. В Новгороде две-четыре тысячи вечников можно было собрать у собора Святого Николы.

А как собрать людей в Петербурге, субъекте Федерации в пять миллионов? Как собрать даже в Череповце, куда я езжу иногда, триста тысяч человек? Конечно, вопрос неправильно поставлен. Потому что ни во Флоренции, ни в Венеции, где было республиканское управление, никогда не собирали всех жителей. Дело в равенстве шансов занимать ключевые должности во власти. В классической истории — от Греции, Афин, Рима до Венеции и Флоренции, включая Новгород, были механизмы, которые обеспечивали равный доступ граждан к местам в исполнительной, судебной и законодательной власти.

Нам это кажется невозможным. Однако это происходило, в частности, во дворце дожей в Венеции. Там заседали две с половиной тысячи патрициев, у которых в результате сложных процедур с жребием и голосованием были равные шансы занять положение во власти. Надо сказать, выборы в классической республиканской традиции рассматриваются не как высшее достижение, а как проблема. Выборы — обычный механизм либерального равенства — республиканцы считают несовершенной процедурой по той простой причине, что если вы знакомы с классическими республиканскими трактатами от Цицерона до Руссо, то знаете, что главный уравнитель, главный демократический механизм равного доступа к власти — это жребий.

А если это выборы, то можно вспомнить о Перикле в Афинах, которого избирали стратегом больше десяти раз подряд, а полководца Фокиона — 45 раз! Это то, что называется использованием или славы, или административного ресурса: Когда же формируются не классические республики, а так называемые представительные или парламентские республики, то есть основанные на выборном представительстве и делегировании власти избранным в парламент, как это происходило во Франции и в Америке в конце XVIII века, то возникает два типа аргументов.

Четвертый президент США, один из авторов Конституции США, Джеймс Мэдисон, и влиятельный послереволюционный политик аббат Сийес во Франции соглашаются в это время, что настоящее равенство — это жребий, но предлагают другие средства обеспечения демократии.

Мэдисон, правда, не называет структуру, которую он предлагает, демократией, поскольку знает, что это ругательное слово, подобно власти толпы. И предлагает сформировать корпус выборной аристократии elective aristocracy: А теперь представьте наше обычное собрание.

Люди собрались, их охватывает массовое возбуждение, и вот они уже бегут что-то реализовывать Чтобы умерить страсти, которые охватывают разъяренный народ, настаивает Мэдисон,нужна не наследственная, а выборная аристократия.

Но для этого нужны парламенты, и тогда лучшие люди страны станут принимать разумные решения. Второй аргумент, аббата Сийеса, несколько более известен. Он сводится к тому, что кухарка, вопреки тому, что говорил Ленин, управлять государством не может, ее дело — готовить, и к власти ее лучше не допускать. Доверять управление политической машиной можно только профессионалам. И здесь опять та же проблема, как жребием избирать людей на посты в исполнительной власти? Дело в том, что если посмотреть на то, как институционально реализовывалась республиканская свобода, то очевидно, что это совсем не про то, что все должны стоять на одной площади и вместе что-то обсуждать.

Прежде всего, в классических республиках свобода связана с частой ротацией на основных должностях исполнительной и судебной власти. Во времена, предшествующие Макиавелли, в Сеньории, то есть в основном органе власти Флоренции, на девяти высших должностях срок ротации составлял два месяца.

Люди сидели во власти два месяца, потому что всем было ясно, какие соблазны заключает в себе обладание этим постом дольше. В Венеции, например, вы берете несколько тысяч людей, имена которых входят в золотую книгу сертифицированных патрициев, то есть людей, которым дано право управлять республикой. Например, вы хотите заполнить людьми комиссию в составе 9 человек по регулированию какой-либо области жизни. Вы, соответственно, путем первоначальных номинаций выбираете людей, которые будут мудро определять и сортировать кандидатов на эти должности.

Вы выбираете 25 человек, потом с помощью жребия отсеиваете около половины, и из 25 остается Эти 12 выдвигают 48 кандидатов, которые, с их точки зрения, могут исполнять обязанности в новом составе комиссии. Из 48 с помощью жребия вытягивается 10 человек.

Если оказывается, что эти десять человек недостаточно адекватны для исполнения нужных должностей или только что их занимали, неподходящие отсеиваются, и патриции предлагают еще Из этих 30 с лишним человек опять же жребием определяется 7.

И так несколько ступеней, пока все фракционные влияния не стираются в результате формирования этой группы. В результате все несколько тысяч полноправных граждан имеют равные шансы оказаться на этой позиции власти, если, конечно, они этого хотят. Жребий — основной механизм для определения большинства позиций в исполнительной и судебной власти в Афинах. Те, кто читал историю Афин, это знают. Те, кто читают пересказ основных событий афинской истории в учебниках, это забывают и думают, что выборы — это самое главное.

Но почитаем внимательно тех, кто сооружал современные механизмы представительной демократии. Современные, не классические, республики — например, Франция или Америка — характеризуются прежде всего представительными институтами, и авторы этих институтов — например, Мэдисон в США или аббат Сийес во Франции — четко знали, что они делали, когда рекомендовали вводить выборы. Они знали, что они рекомендуют антидемократическую политику.

Они же читали Руссо и Монтескье. Мэдисон знает, что только жребий уравнивает всех в шансах, и говорит: Но нам в наших условиях — США после скидывания британского владычества — нужно то, что я бы назвал elective aristocracy , выборная аристократия.

Потому что теперь, когда все люди претендуют на участие в политике, толпа подвержена страстям и может принять неправильное решение.

В парламенте будут обсуждены лучшие решения, которые мы потом и утвердим. Ясно, что это аристократический механизм, но это лучше, чем сейчас опираться на эту кошмарную демократию. Только на прошлой лекции Сергей Рыженков говорил о том, что всеобщность выборов и пр. Я ему сказал, что сейчас многие теоретики начинают снова говорить о как раз не всеобщем, об аристократическом. Я просто пошлю сейчас по рядам экземпляры книги, которая показывает всю генеалогию развития выборов: Это книга Бернара Манена, только что выпущенная Европейским университетом, в магазинах она будет в декабре-январе.

Второй аргумент авторов, которые говорили, что классическое республиканские механизмы не адекватны Новому времени, был тоже совершенно не связан с карамзинским мифом о необходимости всех собирать на одной площади. Этот аргумент основывался на утверждении, что нам теперь нужны профессиональные политики.

Ведь одно дело управлять Венецией — этим мог заниматься любой из 2,5 тыс. Другое дело — посадить на должность директора ЖКХ определенного города человека, который ничего не знает про трубы.

Это, как кажется, заранее похоронит осмысленное функционирование данной должности. Когда политика начинает рассматриваться прежде всего как распоряжение экономикой — и это не арендтовская модель, это не полис — то становится ясно, что для качественного управления определенной профессиональной деятельностью нужны профессионалы.

Как раз для того, чтобы обеспечить доступ профессионалов в политику, понимаемую как управление домом или предприятием, и вводится модель поиска лучших, которых избирают.

Таким образом, в республиканской традиции практиковался третий тип равенства, о котором мы забыли. Первый тип равенства всем известен — это равенство изначальных условий, либеральное равенство: Второй тип равенства, который утверждался почти в течение всего ХХ в. Но дело в том, что есть еще третий тип равенства, о котором говорили республиканцы. Это равенство в степени возможности влиять на общее дело. Имеется в виду равенство в возможностях по занятию основных позиций в законодательной, исполнительной и судебной власти.

Это кажется странным сегодня — когда приоритет профессионализма стал централен для политической системы — но этот тот стандарт, которым руководствовались классические республики. Если попытаться выразить это на современном русском языке, то можно сказать, что республика — это равенство тех, кому не все равно.

Спрашивается, если все там было так здорово, если все имели равный доступ к власти, то почему же это не сработало, и в чем заключается проблема участия в классических республиках? Ответом является то, что равным доступом пользовались только полные граждане, а большие группы населения не были допущены к управлению. Как мы часто говорим, классические республики имели тенденцию к олигархическому загниванию. Когда в г. Также возможно, что низы просто не хотели драться за систему боярско-клановой власти, которая сложилась на тот момент времени.

Какой смысл иметь кровопийц, воюющих за власть надо тобой? Не лучше ли иметь уж одного? Княжеская власть с предсказуемыми правилами могла выглядеть привлекательнее, чем постоянные усобицы между основными концами или основными боярскими кланами. Венеция, когда она сдалась наполеоновским войскам в г. Узкая каста патрициев управляла большим количеством других людей, которые не имели политических прав. Поэтому маршалы наполеоновской армии знали, почему они выиграют войну.

Французская республика после революции обеспечивала потенциально всем участие в политической игре. Конечно, условия этой игры были неравные, но можно было со временем попытаться их сделать равными.

Везде в Европе при становлении представительных демократий в выборах участвовали сначала не все, был имущественный ценз, но постепенно идеал всеобщего участия повсеместно вытеснил ограниченное участие классического республиканского устройства. Механизмы, которые основаны на выборах и всеобщем избирательном праве, вытеснили механизмы жребия, ротаций и номинаций, практиковавшиеся только среди полноправных граждан.

Теперь всеобщее участие в политической системе есть формальное свойство всех европейских государств. Но мы также знаем, что есть и обратная сторона медали — апатия избирателя, характерная, естественно, не только для России, но и для Западной Европы и Америки.

Об этом постоянно пишут, как о центральной проблеме систем с всеобщим избирательным правом. Действительно, если участие сводится к тому, чтобы избирать себе начальника каждые пять лет — то не обосновано ли отсутствие интереса к такому типу политики, к выборной формам правления? Возможно, именно разочарование в выборах подкармливает возрождение интереса к классическим республиканским механизмам.

Есть и другой фактор. Возрождение интереса к классическим республиканским формам жизни в политической теории происходит также из-за того, что наблюдается сейчас на до-национальном уровне или на над-национальном уровне.

Конечно, республика — как форма жизни вместе — ушла со сцены истории, потому что ее вытеснило современное национальное государство, то, что по-английски обозначается как nation state. Причем национальное государство выиграло очень просто — оно победило классические республики в военном соревновании.

Почему Венецией постоянно восхищается, например, Шекспир? Когда постепенно стираются ее преимущества, и в войнах и экономическом соревновании начинают побеждать другие единицы — как империи, так и национальные государства и их союзы — то это отменяет классическую республику как значимую и реалистичную форму политической жизни.

Элементарно отменяет с помощью злата и булата. И как раз сейчас, когда снова появляется интерес к республиканским формам жизни, это происходит прежде всего из-за некоторых видов сообществ, которые являются саморегулирующимися на до-национальном уровне, где влияние национальных государств не ощущается так сильно, и где nation state проигрывает соревнование этим формам жизни.

Или проигрывает соревнование и на над-национальном уровне. На до-национальном уровне есть громадное количество местных инициатив. В Берлине были эксперименты с самоуправлением, когда в плановые комиссии отдельных кварталов представителей населения избирали с помощью жребия.

В канадской провинции Британская Колумбия Ванкувер и в Австралии проводились так называемые citizen assemblies или juries. В эти собрания с помощью жребия набираются представители обычного политически необразованного населения, потом им читаются лекции об экспертных точках зрения на определенный политической вопрос, потом эксперты дебатируют перед этими жюри, а потом решение принимается членами жюри — часто на основании консенсуса.

Так простой гражданин ускоренным путем поднимается до уровня профессионала, что позволяет как расширить участие, так и не поставить под вопрос эффективность. Другой пример — эксперименты с контр-демократией. Это термин, который в своей последней книге предложил Пьер Розанваллон. Он рассматривает контраст между либералами и республиканцами примерно следующим образом. Либеральные ограничения или либеральный контроль опираются на доверие, говорит он.

Мы посредством своих представителей в парламентах принимаем законы, которые потом исполнительная власть должна реализовывать, таким образом мы контролируем свою жизнь. А что, если она их не исполняет? Тогда демократия должна основываться и на недоверии — нужно большое количество гражданских инициатив, которые контролируют тех, кто якобы исполняет законы в наших интересах. Примеры наднациональных квази-республиканских механизмов тоже достаточно просты.

Это, например, то, как государства Европейского Союза регулируют выброс углекислого газа в атмосферу для сдерживания парникового эффекта. Есть свободно принятая конвенция, есть механизмы контроля и регулирования, есть рынок перекупки квот выброса. Это похоже на малое сообщество, где функционируют многие из механизмов, которые функционировали в классической республике.

Цель проста — после того, как решится проблема сброса в Балтийское море неочищенных вод Петербурга и Калининграда, надо будет всем 14 странам, которые влияют на бассейн Балтийского моря, собраться вместе и установить саморегулирующийся режим. Хочется, чтобы море было живое, а сейчас море умирает. Тогда национальное государство выиграло соревнование у республиканской формы жизни. Сейчас на над-национальном уровне или в до-национальных сообществах эти формы иногда оказываются более эффективными, чем nation state , теперь они побеждают на уровне булата и злата.

И последнее — то, что мы пытались сказать, когда размышляли о том, как это ложится на российскую реальность. Когда мы читаем Цицерона, мы находим в его классическом трактате De re publica внимание к некоторым вещам, которые помогают людям мобилизовываться и делать что-то вместе для определения своей судьбы. И именно эта инфраструктура дает устойчивость республиканским механизмам жизни. Классический пример — ситуация в Тихвине в январе г.

Общая проблема вторгается в вашу жизнь, ощутимо, осязаемо и грубо материально. Мобилизация населения не является проблемой. И становится ясно следующее.

Когда мы читаем Цицерона, мы замечаем, что кроме общих площадей, улиц, каналов и цитадели есть еще и другая особая инфраструктура — инфраструктура участия, которая объединяет людей и помогает делать их участие стабильным, устойчивым и длительным.

В современной российской жизни такой инфраструктуры участия мы не имеем. Мы имеем только суррогатную мобилизацию — при замерзании труб или при появлении других общих проблем, которые вторгаются в нашу жизнь так, что мы не можем их обойти. В классической республиканской традиции никто никогда не говорил, что самое главное — всех собрать на одну вечевую площадь. Это — придумка критиков. На самом деле, надо было с помощью жребия и ротации устроить равные шансы доступа к креслам магистратов.

В Англии х гг. Перспектива такая, однако, уже не казалась реалистичной, так как набирал силу аргумент, сформулированный третьим сословием: От классической республиканской модели отказались из-за требований профессионализма. Второй аргумент заключается в следующем. Говоря о республиканской доблести как особых качествах людей, поддерживающих республиканское устройство, не надо заниматься проповедями, призывая ставить общественное выше личного.

Все должно основываться на простом и понятном индивидуальном интересе. И этот интерес, как показывают республиканские работы ХХ в. Это необязательно должно быть соревнование дополнительно к тому, что вы уже делаете. Вы уже соревнуетесь, как я уже говорил, в том, чтобы стать хорошим студентом, бизнесменом, ученым, врачом, чиновником и т.

В каждом из этих соревнований есть внутренние стандарты значимых достижений. Политике нужно вернуть такой соревновательный компонент, чтобы целью ее отчасти являлась история значимой жизни и замечательного достижения, а не только добытые или перераспределенные ресурсы. Если его вернуть, не надо будет вздыхать, что всем интересна только частная жизнь, никто не хочет участвовать в политике на повседневной основе.

Индивидуальное желание оставить после себя образец общезначимого достижения сделает участие в политической игре интересным. В-третьих, в дополнение к системе механизмов республиканского доступа к основным должностям и к привитию вкуса к политической игре, нужна еще и инфраструктура свободы.

Иными словами, нужна некоторая сеть каналов участия, которая вторгается в нашу жизнь точно так же, как трубы водопровода вторгаются и заставляют нас мобилизовываться и думать, что с ними делать, когда они перестают работать.

Инфраструктура участия могла бы точно так же ощутимо входить в нашу жизнь. Ее можно строить и расширять примерно так же, как строятся трубопроводы, ставшие скелетом новой идентичности России. Но нужны трубы, которые входят в каждый дом, и по которым течет энергия граждан.

Вообще, если посмотреть на постсоветское состояние, можно сказать, что есть два интересных контраста. У нас большое количество малых городов, где есть градообразующие предприятия. Получается, что такая массовая реальность, как градообразующее предприятие — понимаемое как дело градское — может оказаться почти рядом с республиканской традицией? Почти, да не совсем. Всем понятно, что в любом городе или квартире есть места, которыми все пользуются.

Однако, приниженное толкование подразумевает и более возвышенный уровень общности, и переход между ними. Мы все знаем, чем пахнет в местах общего пользования, но мы обычно не замечаем, что возможен контраст этого уровня с уровнем публичного владения а не пользования — уровнем, где было бы осмысленно и возможно публичное действие. С точки зрения классической республиканской теории, надо перейти от уровня коммунального хозяйства и коммунальной квартиры до уровня публичности. Но не до уровня публики театральной, которая только сидит и пользуется, потребляет театральное действо, а до уровня той публики, которая владеет театром жизни.

Попробую выступить в роли нашего первого ведущего публичных лекций, Виталия Лейбина: Республиканская традиция вопрос в том, что еще нужно доказать необходимость введения этого типа в классификацию отличается от либерализма тем, что вместо представительной демократии предполагает полную. Видимо, один из идеалов — так и не созданные Советы.

Вместо гражданского общества, которое должно подпирать либеральную демократию снизу, предполагается участие примерно в тех же формах, но чуть иначе называемое. Вместо системы институтов, которые предполагаются основой механизмов проведения, здесь во многом идут моральные регуляторы, хотя в принципе, на уровне элементов участия, институты не отрицаются. Ну, это обычное восприятие классической традиции.

Сейчас расскажу, почему и где в этом восприятии есть проблема. Второе, чем это отличается от модели гражданского общества. Это не полная демократия. Все равно всегда на позиции магистратов, то есть управленцев, попадет человек, , , …. Как это соотносится с исходной моделью Советов, которые как раз и должны были предполагать не представительную демократию, а всеобщее участие?

Он историк и отвечает на этот вопрос более убедительно, чем то, что сейчас скажу я. Просто модель прямой демократии, описанная Лениным, — никогда не реализовавшийся идеал. Реально Советы существовали как машины определенного типа власти, но они не были связаны с той классической моделью.

Только в идеализирующих оценках Ханны Арендт они были похожи на республики и хороши один год, но в г. Утрируя, можно сказать, что на собрания Советов стали ходить только Троцкий, Свердлов и другие деятели новой бюрократии, а все остальные устали от собраний и пошли заниматься революционным грабежом. Классическая же республика — несколько другое. Имеется ввиду, что есть, как я уже сказал, некоторые механизмы, которые позволяют с помощью ротации менять людей, которые занимают позиции в исполнительной и судебной власти.

И эта ротация должна быть частой, чтобы все имели реалистичные шансы туда попасть. Конечно, они должны проявить собственное желание туда пойти. Во Флоренции для того, чтобы быть избранным, нужно было сначала сказать: Как я сказал, республика — это равенство тех, кому не все равно. Тех, кому все равно, обычно больше, и пусть они сидят дома.

Вспомним аргумент Токвиля о том, что есть люди, для которых вся эта политическая маета неважна, они просто едят свои шашлыки и наслаждаются жизнью.

Либеральная модель понятна — вы имеете некоторую ассоциацию свободных граждан, которая пытается давить на исполнительную и законодательную власть, а дальше они смотрят, как избранные или назначенные лица реализуют интенции данной группы гражданского общества.

Да, есть еще и пикеты и пр. В республиканской традиции же другой сюжет. Это, прежде всего, попытка обеспечить гражданину попадание в сам механизм реализации власти. Не давить на тех, кто сидит во власти, а дать возможность сделать то, что тебя интересует, и участвовать в принятии и реализации решений, которые определяют вашу общую судьбу.

Таким образом получается, что система базируется не на недоверии, а на том, что доверие гарантируется тем, что хоть в какой-то момент ты сам там окажешься? Нет, доверие не так важно. Имеется в виду, что есть простые эгоистические интересы. Данная модель не моралистична, она не опирается на призывы вести себя хорошо.

За те два месяца, пока вы сидите на позиции в Сеньории во Флоренции, вы реализуете свои личные цели. Просто вы знаете, что если вы раздадите контракты на строительство галер и на выгодную торговлю только своим приятелям или не дай бог что-то заберете из общественной казны, то тот магистрат, который придет на смену вам через два месяца, спокойно поставит вас к стенке.

Это происходит благодаря не доверию, а ротации. Тут нет морализаторского элемента. Никаких проповедей о том, что нужно быть хорошим и ставить служение обществу выше индивидуальной самореализации. Но все-таки двигатель — это не институциональные сдержки, а доблесть?

Институциональные сдержки и противовесы обеспечиваются прежде всего за счет ротации во власти — они действуют среди тех, кто туда может попасть. И второе — заинтересованность людей попадать в механизмы власти связана не с моралистически понимаемой доблестью например, доблестью самоограничения , а с желанием играть в эту игру, потому что с помощью этого ты опять же реализуешь и свои интересы, а не только общие.

Это видимая рука создания сообщества, а не невидимая рука рынка. Европейское сообщество с его чередованием — это, видимо, один из вариантов реализации республиканского принципа на наднациональном уровне? Надо посмотреть последний договор, который они подписали в Португалии, чтобы выяснить, к чему они идут. В целом ясно, что сейчас там формируется все-таки представительная система, хотя каждые полгода действительно предводителем является одна страна.

Во многом она, конечно, просто формально собирает и обобщает мнения других в данный момент — ну, да, primus inter pares. Но будет сформирован Европарламент с б о льшими полномочиями, чем он имеет сейчас, исполнительная власть тоже будет больше напоминать национальную исполнительную власть, то есть там как раз сейчас, возможно, идет….

Они так пока прогнозируют. Но именно поэтому, возможно, французы голосовали против, так же, как и голландцы. Я бы хотел вернуться к одному из слайдов. Кто и чем должен заплатить? Нужны деньги, чтобы построить инфраструктуру свободы, которая входит в вашу повседневную жизнь так же просто, как входят туда трубы водопровода. Эти трубы помогают человеку на очень базовом уровне понимать, что есть некоторая привязка к тому, что является общей судьбой — особенно, когда водопровод замерзает, например.

Инфраструктуру свободы, в конце концов, нужно проводить так же, как проводить газопроводы, провода и т. Эксперименты по созданию такой инфраструктуры бывают разные. Например, можно показывать, как температуру в правом нижнем углу телеэкрана, качество городской воды на данный момент, но для того, чтобы это сделать, нужно, чтобы кто-то за это заплатил. После этого вы будете видеть, какую воду вы в данный момент пьете в Москве или мы пьем в Петербурге.

Но вопрос заключается в том, где действительно взять на это средства. Если я правильно понимаю, речь идет о транзакционных издержках в широком смысле этого слова, которые много чего в себя включают, в том числе иногда денежные средства, энергию людей. И как раз современная практика демократии, в том числе в развитых странах, говорит о том, что платить никто не хочет.

Именно поэтому существует модель критики, а не платы. И в том, что вы говорили, все-таки непонятно, почему вдруг произойдет этот поворот, почему вдруг люди захотят платить, если сейчас они не хотят. Что заставит их это делать, что должно для этого произойти?

Во-первых, условия могут заставить. Если будет замерзание труб или другое подобное крушение инфраструктуры, то появится желание задуматься, а почему у нас в городе такое происходит. Или, например, угроза с массивного потепления, которая заставляет объединяться и регулировать выброс углекислого газа.

Также появляются деньги, чтобы ввести инфраструктуру контроля, кто сколько выбрасывает, назначить людей, которые сидят и контролируют, что происходит в отдельных странах, и соблюдают ли они квоту на эмиссию и т. Здесь просто общие проблемы, которые заставляют объединяться.

Во-вторых, когда нет экстраординарных проблем. Возьмем ситуацию обычного постсоветского города. В нем мы имеем как минимум 20 человек, которым не все равно. Это 5 бывших советских лидеров, которые перебрались на новые позиции. Это 5 бывших милиционеров, которые контролируют исполнение официальных контрактов, находясь или на позициях в местных силовых органах, или в частных охранных агентствах. Это и чисто или полу-криминальных лидера, которые контролируют все виды других — плохо официализированных или вообще неофициализированных — контрактов, добиваясь тем самым снижения этих самых транзакционных издержек.

И есть 1 журналист, который все это легитимирует в глазах граждан. Проблема этих 20 человек в том, что в их властной группе нет ротации. Когда формируется другая группа, кому не все равно, где есть 3 или 4 человека, которые хотят сделать что-то новое, их первые 20 обычно легко задвигают.

И только если есть еще 2 местных человека, у которых есть деньги на то, чтобы реализовать то, что предлагают те 3 или 4, кому не все равно, то тут-то и происходят перемены. Откуда берутся эти люди? Пример — остров Валаам. Монастырь сейчас находится под прямым покровительством патриарха Алексия.

Есть желание выселить оттуда всех мирян и, в конце концов, сделать его чисто церковной обителью. Многие из них когда-то продали квартиры в Москве и Ленинграде, чтобы переехать в святое место. Для многих жизнь в Валааме была также связана с домом инвалидов войны, который описан в прозе, поэтизирован и т. В результате местная инициатива и местное недовольство, которые представлены каким-нибудь местным учителем, директором местного музея и двумя особенно рьяно переселяемыми в Сортавалу а что такое Сортавала по сравнению с Валаамом?

Потому что если жители Валаама получат право на муниципалитет ведь Сортавала находится в 60 км от острова! Сейчас эти деньги получает монастырь.

Если будет местное самоуправление, то извините, деньги будем собирать мы, как светская власть, говорят активисты. Они проиграли дело в Верховном суде в прошлом году, но это тот случай, когда есть как минимум два человека, которым не все равно, и есть один человек, у которого есть деньги. В этом случае что-то получается.

Но в любом случае все примеры, которые вы приводите, сводятся к тому, что для того, чтобы люди оказались готовы действовать описываемым вами образом, они должны быть приперты к стенке, то есть они должны находиться в крайности: А как только проблема исчезает, готовность людей действовать таким республиканским образом тут же пропадает, и люди опять готовы жить, как и раньше.

Действительно, сейчас преобладают либеральные или корпоратистские механизмы в политике, потому что с точки зрения политэкономии современной жизни они более эффективны. Соответственно, одной из задач политической теории последних 20 лет — это напомнить, что есть еще и другой вид устройства общества, который сейчас иногда работает на до-национальном и над-национальном уровне.

На национальном уровне выигрывают те модели, о которых вы говорили. Но никто не сказал, что не надо помнить о том, что есть альтернатива обычному либерализму или корпоратистской модели государства. Я бы хотел, чтобы вы чуть-чуть расширили мое понимание. Как соревновательность, которую вы упоминали, может быть организована? Я, конечно, не имею в виду выборы, накануне которых мы стоим. Их не хочется их обсуждать, понятно, что это не форма соревновательности, здесь ее нет.

Я имею в виду именно то, как это могло быть в республиканской традиции. Мне достаточно идеального, я за реальностью не очень хочу бегать. Но мне нужно такое идеальное, чтобы я действительно уловил, что оно действительно неуязвимо с точки зрения какого-нибудь фактора. Раскройте немного, как этот механизм мог бы быть выстроен?